Там, где родина моя, по лугам журчат ручьи, среди скал шумят леса (слово журчат резало слух даже ребенку, всегда, когда в школе пели этот гимн, она думала, как бы заменить это слово на какое-нибудь другое, но никак не могла найти Подходящего варианта), эдем, отрада для души (эдем, странное слово, уже в то время, когда Анни была ребенком, оно совершенно устарело, учителю пришлось его объяснять. Эдем — другое название рая, приходилось с этим словом мириться, другой версии этой песни на немецком языке не было), а когда придет весна, расцветает вся страна, родина — Богемия. Богемия, не Моравия, Моравию вынесли за скобки, гимн обошел ее стороной, ее место заняла Богемия, она была поглощена Богемией, захвачена ею.
К этой части гимна примыкала другая, которая не получалась на губной гармонике, потому что была написана в миноре, но девочка все пыталась сыграть ее вновь и вновь, она нравилась ей больше первой, она звучала таинственно, мрачно, ритмично, это была завораживающая, берущая за душу мелодия, хотя и здесь первое слово звучало неправильно, по-над вместо над, из-за ритма над было заменено на novad, этот предлог уже совсем устарел, но пели именно так, потому что никто не предложил другого перевода этой песни. Текст этой части гимна сохранился в памяти только обрывками: По-над Татрой молнии, грозно гром грохочет, с этой фразой связаны понятия: шум елей, запах пихты, таинственный лес, непогода, гроза.
По-над Татрой молнии, грозно гром грохочет, эта фраза пелась дважды, в разных тональностях, а дальше из памяти выпали две строчки, и только последняя, самая проникновенная и самая волнующая во всей песне, запомнилась, ее Анни пела отчетливо, громким голосом, совершенно не понимая, каково ее значение: братья, просыпайтесь.
<p><strong>Глава 14</strong></p>Рассматривать пирамиду из прямоугольных клеточек, надстроенных одна над другой, читать имена, вписанные в эти клеточки, представлять себе людей, которые носили эти имена, соединить этих людей с тем временем, когда они жили и трудились, зачинали и рожали детей. Адам и его дети жили во времена тридцатилетней войны, Георг Второй ребенком, вместе с братьями и сестрами, убегал в леса, когда шведы или императорские солдаты проходили по стране, грабя и убивая, на жизнь Паулюса и Готлиба тенью легли ужасы турецких войн. Войны, битвы за веру, годы чумы и голода, холера, саранча, неурожаи, всевозможные виды ужаснейших катастроф, которые только можно себе представить. Предпочтение отдавалось то одному, то другому языку или религии, привилегии — одним, угнетение — другим, упущенные возможности преодолеть противоречия, огонь, который затаптывали, но никогда полностью не могли погасить, и под пеплом он продолжал тлеть, а порыв ветра раздувал новые пожары. Самодовольные, но ничего не подозревающие правители сидели в своих резиденциях и распоряжались огромными странами.
Боже, спаси и сохрани; надвигалось последнее из больших упущений отыскать компромисс, а другие, такие же более или менее крупные упущения, возможно, еще впереди.
Вынуть ребенка из фотографии, отделить его от исцарапанной пожелтевшей бумаги, пробудить к жизни, попытаться найти его связи с тем временем.
(Ты ведь жила тогда, ты должна все вспомнить!)
Всегда есть возможность порыться в старых газетах, превратить прошлое в настоящее.
40 тысяч рабочих слушают Адольфа Гитлера в Оффенбахе.
Адольф Гитлер выступает перед 60 тысячами зрителей на дармштадтском стадионе.
20 тысяч в Гиссене вокруг фюрера, 8 тысяч в парадном зале, 12 тысяч человек стоят вдоль улиц, по которым проезжает фюрер. Неописуемое ликование.
Коричневые рубашки завоевывают Франкфурт-на-Майне.
Бреслауские штурмовики на марше. Оркестр играет песню «По Силезии шагаем, в бой за фюрера вступаем». Пламенные речи, море флагов и выброшенных вверх рук.
Время черно-красной системы прошло.
Грандиозная манифестация в Аттерзее. (Крепкой рукой ударим по австро-марксизму.)
