Его освободили по амнистии раньше срока, он получил мое письмо, очень благодарит за него, сейчас добивается реабилитации, осенью должен быть в Москве, и, если я захочу, мы сможем встретиться. Очарование его письмом не прошло, я повторил слова благодарности, спросил, кто он, и почему был такой большой срок – тем более это странно, если сейчас он добивается реабилитации полной. Он сказал, что действительно кандидат юридических наук, и не кто-нибудь, а
Мы договорились о том, что обязательно встретимся осенью.
Хотя разговор был недлинным, ощущение от него осталось яркое, острое и весьма характерное: четкость мысли, уверенность и спокойствие тона, достоинство. Ни в словах, ни в интонации не было и оттенка уязвленности, жалобы. Все-таки я был столичный журналист, писатель, повесть которого ему так понравилась и, с его точки зрения, так прозвучала. А он добивался справедливости, и ему, конечно же, нужна была помощь. Но ни в письме, ни теперь в телефонном разговоре он ни о чем не просил. А ведь отсидел девять лет! И, по его убеждению, без вины.
Прошли нелегкие, смутные для меня месяцы весны, лета 1988 года, и – что-то, кажется, в октябре, он позвонил. Из Москвы. И сказал, что может ко мне зайти.
Прошел какой-нибудь час, раздался звонок теперь уже в прихожей квартиры, я открыл дверь. Полыхнул огромный букет кроваво красных гладиолусов, целый сноп. С улыбкой протянул их мне невысокий худощавый человек. И шагнул в квартиру.
На вид ему было лет пятьдесят с небольшим (на самом деле – около шестидесяти). Самое характерное, запоминающееся – прямой, смелый, открытый взгляд. Собранность, энергия, ум. Он был со своим племянником – высоким, медлительным парнем. Сначала мы пытались пристроить куда-нибудь гладиолусы.
– У вас есть ведро? – спросил Кургинян.
Ведра у меня не было. Не помню, как мы вышли из положения – гладиолусы были крупные, с длинными стеблями, не намного короче моего гостя.
Разговор наш был недолгим. Он повторил, что приехал добиваться реабилитации, дал мне копии писем, посланных им в разные инстанции с просьбой о том, чтобы не освобождать его по амнистии, а также коллективное письмо от крупных деятелей армянской интеллигенции (39 подписей) Председателю Верховного Суда СССР Теребилову с просьбой пересмотреть неправосудный приговор в отношении С.М.Кургиняна.
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил я.
– Не знаю, – ответил Санасар Мамиконович. – Вряд ли. Вы и так сделали много для всех нас, написав «Пирамиду». Если будете писать продолжение по письмам, как вы говорите, – это самое большое, что вы можете сделать. За себя я буду сам бороться. Мне теперь легче – все-таки на свободе.
И он усмехнулся.
Я сказал, что «Пирамида» выходит отдельным изданием, вот-вот выйдет, я с удовольствием пришлю ему книжку…
– Обязательно! – живо отреагировал он. – Мы переведем ее на армянский язык, я сам займусь переводом, если не возражаете, или найду кого-нибудь. У меня широкий круг знакомых – ведь я в последние годы был руководителем республиканского ВААПа. Ваша повесть должна выйти у нас в Армении непременно. Приезжайте к нам, я буду очень рад вас видеть у себя в гостях…
Пробыл он у меня не более получаса. Чувствовалось, что очень озабочен, я подумал даже, что он вовсе не ощущает себя на свободе: реабилитации нет, он освобожден по амнистии, борьба по-настоящему только еще начинается. Даже в гости пригласил как-то сдержанно – и вовсе не от недостатка доброжелательности.
Они с племянником ушли. И опять осталось то же самое ощущение: четкость, ясность мысли, полное отсутствие самоуничижительности и позы, бодрость, достоинство. Редкое в наши дни ощущение.
Книга вышла, я послал ему ее в конце года. Но ответа не получил. Это было странно. Впрочем, мало ли что. Хлопот у него сейчас наверняка хватает. Добиться реабилитации у нас за
Совсем, совсем не принято.
К тому же в Армении было землетрясение. Неизвестно, как оно отразилось на семье Кургиняна.
К письму его, как уже сказано, я не раз возвращался. И уже начал писать «Пирамиду-2». И уже включил отрывки письма в 3-ю часть этой повести.
