…По этому вопросу я разошелся во взглядах со всем курсом, заявив, что тюрьма, вернее, ее моральная сущность, – позор для любого общества, а в Советском Союзе она также нетерпима, как некогда существовавшая система рабства, она также отравляет человеческие отношения и подрывает их… В социалистическом обществе тюрем быть не должно!»
Так, ясно, подумал я. Очередной проповедник «социалистического идеала». Что же предлагается на этот раз?
«…А если преступления все-таки свершаются? /Меня самого за месяц до этого избили пьяные хулиганы/, – так продолжал автор Частного обращения. – Разумом я был согласен, что Тюрьма – это справедливое физическое наказание за причиненное зло, но… в самом ли деле она способна изменить душу человека и возвратить его в жизнь обновленным?!
…И словно озарение нашло: людей надо не «ловить», а… освобождать! Освобождать от атавистических предрассудков и преступных мыслей!! Каким-то шестым чувством, почти инстинктивно, я почуял свою, собственную, проблему, которой можно /и нужно!/ посвятить жизнь! Античные мудрецы говорили: сначала найдите, а искать будете потом…
Моим кумиром тогда был Альберт Швейцер, кончина которого была свежа в памяти: «…человек по природе своей – добрый, и только другой человек может склонить его ко злу, а раз так, значит, только человек и может вернуть ему человечность…»
Я вдруг остро понял, что не смогу больше радоваться жизни, хотя до этого жил в самом справедливом коллективе и никогда не чувствовал себя одиноким. Мне с детства внушали: упал человек, помоги ему подняться, потому что твое появление требует от тебя самого активного отношения к жизни, которая, как басня, ценится не за длину, а за смысл…
А что если… измерить глубину этого стоячего болота, где содержатся «отбросы общества»?! Вникнуть в диалектику специфического быта и в характеры его таинственных обитателей?! Может быть, спроецировав эти души на свою, я помогу чем-нибудь роду человеческому?…»
Так-так, думал я, читая. Но что же дальше? Очевидно, он захотел стать журналистом, пишущим на криминальные темы…
«Откровенно говоря, окончательное решение далось мне не сразу, а ценой напряженных усилий.
Страшно было даже подумать о том, чтобы с кем-нибудь поделиться своими «умопомрачительными» замыслами. Отчетливо представлял, как воспримут это близкие, окружающие, но зуд оказался настолько силен, что уже через месяц я решился на опыт безотлагательно.
…Первое время я упивался своим положением: здорово льстила мыслишка, что я – единственный на планете гомо сапиенс, который вот так, запросто, бросил вызов пусть не океану, не космосу, не полюсу, но не менее грозной социальной стихии.
