«Сейчас у меня восемь «судимостей» и 15 с половиной лет кропотливой работы в местах, где, как говорится, Макар телят не пас. Преступления, разумеется, имитированные, совершенные по всем правилам режиссерско-актерского мастерства и даже каскадерских ухищрений… Увы, только такими экстравагантными способами и можно было заполучить «проездной билет» в свою Новую Гвинею…»
Так вот оно что. Так и есть! Ничего себе «Новая Гвинея»… И без всяких долларов!
«В свое время никто из обывателей не желал воспринимать всерьез Фурье, Оуэна, Вамбери, Миклухо-Маклая, Швейцера… Дерзание, претендующее на превышение нормы отпущенных человеку возможностей! Эвона…»
А ведь и правда: «Эвона!» Мне, честно говоря, тоже как-то трудно всерьез… Серые, влажные стены камеры, решетки вместо окон, вонючая параша… Можно ли сравнивать это с джунглями хотя бы и экваториальной Африки? И, главное – зачем? А вот, оказывается, зачем:
«Увы, юридическая наука, несмотря на количественные успехи, вразумительного ответа на главные вопросы не дает. Почему? Да потому, что познания дипломированных юристов – это познания в чертеже. В схеме! Истинная же природа всегда лежит в рисунке, который-то и скрыт от них всех социальной субординацией.
Еще тогда, в 1966 году я интуитивно понял, что мир /в том числе и преступный/ по-настоящему можно постичь… сопереживанием. Не рациональным рассудком, а сердцем.
Я захотел знать об этом мире все /!/, никому не раскрывая себя. И это вроде удалось.
В самых трудных переделках, а их было великое множество, я никогда не падал духом и не признавал себя побежденным, а суровые условия жизни приучили довольствоваться малым /Вамбери, чтобы добраться до Священной Бухары, спать научился стоя, по-дервишски, и использовать вместо туалетной бумаги дорожные камни…/.
Без хвастовства скажу: я тоже научился достигать такой предельной подлинности изображаемого, что самые матерые рецидивисты и даже «воры в законе» относились ко мне вполне дружелюбно, позволяя в упор, исподволь, разглядывать «святая святых» – рентгеновскую сущность преступного мира, которую никогда не увидеть не только тов. Яковлеву, но и самому изощренному фантасту.
…Быть собою и в то же время другим, обнаружить в себе качества, о которых ты даже и не подозревал, и при этом ни в чем не отступиться от себя, от главного – это ли не творчество высшей пробы?!
Приплюсуйте к этому неопределенность исхода, риск, безграничное чувство уникальности принятой роли, и вы согласитесь, что я один из счастливейших людей в мире!»
