Последние два слова – название сборника повестей и рассказов, который я ей оставил.
А письма читателей все еще шли. И встречи «по звонкам» продолжались. Повесть с названием «Карлики» я, наконец, закончил. Но уже почти не осталось веры в ее публикацию, особенно в том журнале, где опубликована «Пирамида».
Большинство читателей рукописи считали, что это моя лучшая повесть, но уверены были, что сейчас ее не напечатают все равно. «Карлики» – это как бы постоянные двойники человека, его персонифицированные недостатки. Говорят: «он вне себя» или «он пошел в разнос», «он сам не свой, я не узнаю его»… Это происходит тогда, когда человек пребывает во власти одного из роковых своих недостатков – то есть «карлик» подчиняет себе человеческое сознание, чтобы пользоваться энергией, жизненной силой живого человека. Один «большой карлик» может подчинить себе многих маленьких, украсть энергию подвластных им людей, превратив их в «зомби», управляемые живые роботы. В сущности именно это и происходило и происходит со всеми нами, а метод большого карлика очень похож на метод «демократического централизма». Или самодержавие. Написана была повесть в чисто художественной, беллетристической манере – в отличие от публицистической, в которой была написана «Пирамида».
Дождавшись, когда Главный редактор журнала вернулся из очередной заграничной командировки, я пришел к нему.
– Что вы! Как вы могли подумать о нашем плохом отношении! Посмотрите-ка, – обратился он к человеку, который тоже был в его кабинете, знакомому мне молодому писателю, – автор «Пирамиды» сомневается в нашем к нему отношении! Ну, а что рецензий нет, так наверное просто очередь не дошла. Сейчас о Платонове да о Солженицыне пишут. А что, разве нет рецензий? Постойте, мне как раз на днях кто-то из секретарей вашу повесть хвалил… Принесли новую? Давайте, где она. Так, хорошо. Передайте в отдел, пусть зарегистрируют, как у нас положено.
Этот наш диалог только еще раз прояснил, что я был для них
Кажется, еще весной пришла первая посылка. В фанерном ящике вместе с очередными тетрадями Валентины Владимировны был шоколад, сгущенное молоко в банках, чай… Все это в те времена было лакомством, дефицитом… Что было делать? Отослать обратно? Но ведь она от души, это обидит ее. В свою очередь послать ей что-то? Но что? Она и во время встречи, и по телефону не раз говорила, что у нее все есть, ей ничего не надо. И действительно, она никак не подходила на роль бедной старушки, которой необходимо призрение и опека. А у нее проснулась потребность о ком-то заботиться, чисто женское, понятное желание, в общем-то. Не жестоко ли будет отказать ей в этом? С деньгами у нее, как будто бы, тоже все в порядке – нормальная пенсия, кроме того она вяжет, у нее даже машина вязальная есть, эта ее «индивидуальная деятельность» неплохо оплачивается.
В следующей посылке, кроме тетрадей и очередной порции каких-то продуктов, был уже и первый свитер. Первый – потому что за ним вскоре последовали и другие…
И все чаще раздавались в моей квартире междугородние звонки: она приглашала в гости – просто так отдохнуть, поработать у нее, погулять по лесу, собирать ягоды и грибы.
Осенью я вновь поехал к друзьям в Ленинград и захватил готовую повесть. Взял и несколько своих книг о природе – со слайдами, – чтобы подарить В.В. И она очень просила показать ей рукопись новой повести.
Состоялась наша вторая встреча. Валентина Владимировна показалась мне еще более бодрой и энергичной, чем в первый раз. Она похудела и явно похорошела. Было такое впечатление, что она помолодела лет на десять! Я опять не хотел, да и не мог остаться на ночь – ждали друзья, – но она сказала, что успеет прочитать рукопись прямо при мне, читает быстро. А я пока просматривал ее новые записи. Дочитать она не успела, но сказала, что в принципе ей нравится, однако сначала, по ее мнению, изложение слишком сумбурно, читаться начинает страниц после двадцати: «Если редактор преодолеет ваш первоначальный сумбур, тогда он ее, может быть, и воспримет», – таким приблизительно был ее приговор.
Она опять была очень возбуждена, весела, и перед моим отъездом предложила выпить на «ты». Выпили. Но перейти на «ты» ни она, ни я не решились.
Самым серьезным образом я просил не посылать мне продукты и вещи: «Мне же нечем ответить вам, Валентина Владимировна, вы ставите меня в неудобное положение…» «А вам и не надо ничем отвечать, – лучась улыбкой, возражала она. – Я делаю приятное не вам, а себе, понимаете. Мне хочется о вас заботиться, и я же ничего не требую от вас, даже благодарности. Пусть я буду для вас просто другом, почти как мама, хорошо?»
