— Сейчас, когда партия и правительство… — говорил он с трибуны на сессии горсовета, — когда все для человека, все во имя человека… А тут не пройти по городу — в туфлях ли, в чистом костюмчике… Сколько же можно говорить на эту тему руководителю с партийным билетом в кармане?.. Еду вот сейчас сюда (Михаил подрожал голосом, он хорошо мог лицедействовать): мальчонка, в демисезонном пальтишке, прячется от ветра за столб перед шлагбаумом — а у нас ведь не Сочи! Хотите знать, какая у нас заболеваемость детей? (Михаил стал рыться в карманах, отыскивая нужную бумажку, — он специально перед сессией горсовета звонил в райздрав, наводил справки.) Хотите?..
Прямков тогда, пробухав по залу своими монолитными сапожищами, багровый, потирая потеющую лысину, даже заикался от гнева, обхватив руками, как столб, трибуну:
— Это же как можно?! Партбилет и так далее. Да что это такое? Я что — для себя стараюсь?.. Или этот товарищ… извините… хочет предложить, как добывать камушек… и чтобы культурненько?.. Как эта… как та самая… Ну что — и рыбку съесть…
Председатель горсовета постучал ручкой по графину с водой — и Прямков, тяжело отдуваясь, справляясь с волнением, не добавив больше ничего, пошел с трибуны.
— Понял? — подтолкнул Михаил Вадима. — Враг в панике, — и заулыбался.
И так продолжалось почти на всех сессиях, пленумах, совещаниях — там, где собиралось более-менее представительное общество:
— Если мы тут не в силах пресечь безобразия, безответственности руководителя, то придется обращаться выше…
Михаил знал, что говорил: «обращаться выше» не хотел никто.
— Да что же это такое?! — хрипел от бешенства Прямков. — Да он что — издевается? Не знает, что мы — горное предприятие?.. Что же, нам теперь возмущаться и тем, что картошка грязная, что она в земле растет?!
— Надо переносить технологическую ветку за город, обходом, — хладнокровно стоял на своем Михаил. — И только.
— Да вы хоть понимаете, что это такое? — выкрикивал с места Прямков. — Это же миллионы рублей. Государственных, между прочим, наших, кровных!
Прямков тоже хорошо знал, что такое демагогия, верил в ее силу.
— Здоровье людей дороже этих миллионов, — не пасовал Михаил. — В конце концов, давайте бросим клич — скинемся по рублю этому бедолаге…
— Но, но, но… — стучал председатель. — Вы тоже не забывайтесь…
Михайлова настырность все же восторжествовала: объездную ветку Прямкова заставили строить — но ковырялся тот потихоньку-помаленьку, скорее для вида, глаза всем замазывал. Да и Михаил уже не жил в городке.
«Не Прямков, а настоящий Упрямков», — язвил Вадим, поглядывая в окно в ожидании, когда откроется шлагбаум.
Люди на тротуаре стояли в лоснящихся от глины сапогах, некоторые под зонтами. Они вздрагивали и непроизвольно пятились, когда маневровый тепловоз, гукнув, резко звякал сцеплением вагонов. Одна женщина рядом с «газиком», в темной шали, с мокрым, точно заплаканным, лицом, почему-то зло посмотрела на Вадима — и он поспешил отвернуться.
«Если б это не выглядело мщением, — подумал Вадим, — я бы тоже сейчас не прочь пропесочить этого Прямкова…»
В райком Вадим опоздал к назначенному времени — но он особенно не переживал: все знали, что шлагбаумы днем могут задержать, и с пониманием относились к этому. Иногда даже начало больших совещаний или конференций отодвигалось из-за того, что где-то в пути застревали делегаты.
Но сегодня секретарь не стал ждать их: он, по словам Тани, звонившей утром Вадиму, уехал из райкома давным-давно по своим делам.
— Мне велено, безразлично сказала она, подняв неприятно раскрашенное белесое лицо от развернутой на весь стол газеты, — предоставить вам кабинет Сергея Ивановича, чтобы вы сели с Иваном Дмитриевичем и поговорили сами здесь друг с другом.
Она снова склонилась к газете, похмурилась, вчитываясь, в какую-то статью, потом заметно неприязненно добавила:
— Раз вы не можете встретиться в карьере… два директора…
Вадим понял секретаря: тот, похоже, устал от их дрязг, да и его ли это было дело — ломать голову, где и как раздобудет управление шестерни.
— А Прямков уже здесь? — спросил Вадим.
Секретарша промолчала.
Это было в ее стиле. Она работала в райкоме давно, еще до Сергея Ивановича, — и совершеннее бюрократии Вадим не знал. Он порой неделями не мог решить с секретарем какой-нибудь важный вопрос.
— Он у первого, — вставала на его пути Таня. — Звоните позже.
— Когда? Через час, два?
— Не знаю. Первый не докладывал мне, на сколько задержит его.
Вадим звонил через каждые пятнадцать-двадцать минут.
— Это опять я… — говорил он.
— Сергей Иванович вышел.
— Куда?
Секретарша, помолчав, невозмутимо отвечала:
— Кажется, в туалет. Сбегать за ним?
Вадим бросал трубку.
— У него совещание, — отвечала Таня в следующий раз.
— Он в отъезде, — находила она новые и новые препоны.
— Соедините меня, пожалуйста, с ним, как только он появится, — просил Вадим. — Мой телефон у вас есть. Он мне крайне нужен.
— Он всем нужен, — отвечала Таня — и отключалась…
Прямков сидел в кабинете. Он, не вставая, сунул Вадиму, здороваясь, свою ручищу и, нахлобучив кепку, сразу же заявил: