Жених и невеста приехали, наверное, загодя, — а может, проникли в столовую со служебного хода, как артисты, — и пробыли в кабинете директора, пока в большом зале собирали стол. Они вышли, когда все уже распределились по местам, — неловкие, будто бы исполняющие какую-то плохо разученную роль, и все оглядывались на Вовку Мещерякова, дружку, который, кажется, этот ритуал знал. Валентина была под фатой, вся в буроватых пятнах, бледная и строгая, а Эдька же пытался улыбаться, но улыбка получалась натянутой, вымученной. Вовка Мещеряков что-то говорил, преподнес от группы подарок, потом гаркнул: — Горько!
«Горько!» кричали через каждые пять-десять минут. Но, к сожалению, целовались молодые как-то вяло, едва прикасаясь к губам друг друга — незавидно, точно при последнем целовании.
Рядом с Вадимом за столом сидела девушка, Валентинина землячка, очень красивая, застенчивая. Звали ее Лилей. Вадим ухаживал за ней в застолье и, наверное, из-за нее перебрал: мужчина, как-никак, не пропускал ни одного тоста и пил водку, стараясь не морщиться. Он танцевал с Лилей, почти не ощущая ее в руках, худенькую, легкую. Лиля в танце взглядывала на него — и всякий раз вспыхивала, опускала глаза. Вадим от этих взглядов казался себе неотразимым, мужественным.
— Пойдем покурим! — усадив Лилю, небрежно позвал он Мишку.
Мишка сидел напротив них, суетливо зашарил по карманам (Вадим не курил, и у него папирос не водилось), поднялся.
Они вышли на улицу без шапок, без пальто — закурили, присели на заснеженное крыльцо — с необыкновенным чувством взрослости, самостоятельности. Было тихо — и ступени, на которых они сидели, промерзли, до мурашек, скрипели под ними.
— Хорошую бабу ты подцепил, — сказал Мишка, подмигивая ему. — Она прямо-таки млеет возле тебя.
Вадим молчал, самовлюбленно улыбался.
Потом ему от курения стало плохо. Мишка, пыхтя, пер его куда-то через двор, подхватив под бок, — к тускло освещенному лампочкой дощатому домику — спотыкаясь там на обледенелых горках, поддерживая его…
Вадим продрог, но идти в зал не хотел — могли наливать еще и еще, — а он о водке уже и подумать не мог без захлестывающей, удушающей тошноты.
«Не хватало еще, чтобы вырвало при ней…»
Он прошел на кухню, умылся там, устроился за каким-то покрытым жестью, с тухлыми запахами, столом, облокотился на него — и нечаянно уснул…
Разбудил его Мишка, сказал, что Лиля уходит, — но Вадим чувствовал себя тряпка тряпкой и показаться перед ней в таком виде не мог.
— Лучше провалиться сквозь землю, — бормотал он. — Она такая милая, прекрасная… Что она обо мне будет думать?..
— Дурак ты, дурак! — ругался Мишка. — Баба извертелась вся, извелась…
— Нет… нет… в таком виде… ни за что!..
На другой день должны были сойтись в этой же столовой снова — кто хотел. Мишка собирался идти, а Вадиму предстоял экзамен, пересдача.
— Да плюнь ты! — уговаривал его Мишка. — Тепло техник уже и думать о тебе забыл, а ты к нему, как тот чиновник с чихом…
— Мало ли что он забыл, — отвечал Вадим. — Я не забыл. Я не забыл! Я сам для себя хочу быть порядочным.
— Ну смотри, — грозил Мишка. — Появится на вечере Лиля — уведу.
Вадим после его слов решил не ходить на вечер принципиально, даже после пересдачи. Он был уверен, что Лиля отошьет Мишку при первой же попытке приблизиться — слишком уж явно, как казалось ему, она давала вчера понять, что влюблена в него. Да и внешне ему, хоть и не красавцу, но гораздо выше Мишки ростом, широкоплечему, широкогрудому, Мишка-коротышка никак не казался конкурентом.
— Что ж, успеха тебе, — усмехнувшись, пожелал Вадим.
Он демонстративно уселся за стол и раскрыл учебник по теплотехнике…
К теплотехнике, в сущности, никто не готовился: была она непрофильной для них, да и преподавал се подслеповатый и глуховатый старичок: пе-на-ве, как прозвали они его — по формуле, которую тот часто и на свой лад любил повторять. Старичок был подвижный, увлекающийся — сбегал с кафедры к рядам, пригибался, заглядывал в лица, особенно когда начинал рассказывать о Ползунове или Дизеле.
— Понимаете, а, как он, а?! — прикасался к чьему-нибудь плечу пе-на-ве и все норовил встретиться с тем глазами — сполна поделиться своим восхищением, что ли.
И когда кто-нибудь, чьего соучастия добивался пе-на-ве, несдержанно прыскал от его вида: беззубый рот полуоткрыт, глаза восторженно слезятся — тот непонимающе прерывался, беспомощно оглядывал всех, потом трудно поднимался на кафедру и уже бормоча, бессильно обвиснув, опираясь на руки, над столом, заканчивал лекцию.
Первый ряд на его занятиях стал пустеть, но пе-на-ве не вникал в причины, забывая прежние обиды, в другой раз поднимался до следующих рядов — и проделывал то же самое.
Говорили, что и на экзаменах пе-на-ве, видя, что кто-то путается, теряется — бросался на выручку, загорался, рассказывал по билету сам, прерываясь порой, спрашивая: «Так, да? Так?» — заглядывая в глаза, — и тут, говорили, очень важно было сохранить серьезной физиономию, вовремя кивнуть, вовремя удивленно качнуть головой. Иначе — неуд.
Вадим пытался готовиться, но Мишка все сбивал его: