— Все. Если завтра станок не пойдет и я встану без камня — рву наш договор. Так и знайте. Пусть тут как хотят!
Последняя фраза предназначалась, наверное, для райкома: Прямков повысил голос и полуобернулся к двери в приемную.
— А может, Иван Дмитриевич, все же действительно поговорим, а? — противно чувствуя заискивающие нотки в своем голосе, спросил Вадим, усаживаясь по другую сторону приставного столика.
Но Прямков грузно поднялся, похрустел прямо-таки зацементированным плащом и, не ответив, пошел из кабинета.
«Но что с этим идиотом будешь делать!» — даже промычал, как от боли, Вадим.
Он, конечно же, знал, держал в уме всегда, что склад взрывчатых материалов один на городок — его, и тупик его, и что Прямков, отделившись, никуда не денется, придет, как сказал бы Михаил, на поклон, но «давить» Прямкова, опять же по Михайлову, Вадим не мог — этому противилась вся его натура.
«Нет, — отмечал он. — Давить — это не метод убеждения. Стыдно. Непорядочно. Надо просто не дать ему завершить свой жест, не дать повода…»
Из райкома Вадим поехал прямо на южный участок.
Еще из выездной траншеи он заметил буровой станок уже у спуска с уступа. Мачта станка не была демонтирована, и станок угрожающе кренился над обрывом.
«Что же он делает, сукин сын!» — обомлел Вадим.
Он распахнул дверцу машины, хотел выскочить, за орать, чтобы прекратили перегон, но главный вряд ли бы услышал его.
— Скорее туда, к ним, — приказал Вадим шоферу.
Вовка повернул на крутую, брошенную дорогу — срезая путь. С дороги видна была только мачта. Мачта покачивалась, потом вдруг накренилась еще сильнее, поползла вниз…
«Конец!» — даже зажмурился Вадим.
Высота уступа была двадцать метров. От рухнувшей вниз двухсоттонной махины остался бы только металлолом.
«А от людей?!»
Вадим привстал в машине, вытянул шею, но навал дресвы скрывал станок.
Дорога тут была скользкая, раскисшая. Вовка в нескольких местах буксовал — нервничал, сдавал назад, раскатывался — и Вадим уже хотел плюнуть на машину и добраться до станка бегом.
Но «газик» все же зацеплялся, проскакивал трудные участки.
Они вынырнули к уступу прямо у минной станции. Станок все еще висел над обрывом, но ходовые двигатели его работали: гусеницы царапали скалу, скоблили, лязгали…
Вадим выпрыгнул из «газика». Андреев, машинист станка, и помощник машиниста Путилин только мельком взглянули на него: они таскали шпалы и совали их в лоснящуюся глину, под гусеницы: рядом с минной станцией стоял деревянный блиндаж — и от него остался сейчас только металлический остов.
Владимир Александрович был, кажется, в кабине станка, один. Стекла кабины тускло отсвечивали — и главного плохо было видно, да и главный тоже, наверное, не видел их. Вадим потрясал кулаками, выгоняя его из кабины, пробовал подступиться к станку сам — за ворот вытащить главного наружу, — но станок дергался, крутился… Тогда Вадим остановил на вскрышной погрузке экскаватор — начал было объяснять машинисту, что и как, тот ничего не понимал, кивал на повернутые к нему задранные зады самосвалов, — потом, выбив у машиниста из рук контроллеры, сам повернул кабину, показал за навалом качающуюся, как в шторм, тяжелую, точно арматура космической ракеты, мачту. И тот только тут сообразил, что от него требуется.
Андреев с Путилиным, по команде Вадима, растянули от станка трос и захватили его за зуб ковша. Экскаватор, как и станок, тоже взвыл двигателями, попятился.
Станок стал потихоньку выползать: крутился на площадке, нагребал слева и справа от себя навалы. Над кабиной поднимался пар, словно станок сам, физически, выматывался и этой борьбе за жизнь.
Один раз только он еще скользнул к обрыву: задергалась вхолостую провисшая над пропастью гусеница, в кабине метнулось белое лицо Владимира Александровича.
— Прыгай! — крикнул Вадим.
Но главный сумел резко развернуть станок — и тот пошел задним ходом…
Когда вой двигателей оборвался, на лестничке машинного отделения возник Владимир Александрович. Он был взъерошенный — даже усы торчали как-то непривычно, волосок от волоска врозь, иглами, — в одной рубашке, мокрой то ли от дождя, то ли от пота — и все же по обыкновению, хоть и пытаясь скрыть это, покусывая губы, потирая усы, улыбался: ну, допустил, мол, оплошность, но спас все и спасся!
— Очень круто и скользко, — подчеркнуто бодро спрыгнул он с гусеницы к Вадиму. — Раскисло все, как назло…
Вены на руках главного вздулись, и руки, с двумя свежими сочащимися ссадинами, — подрагивали.
— Гнать бы тебя к чертовой матери! — стараясь не видеть его рук, не сочувствовать, выругался Вадим. — Тяп-ляп, значит, решил, без демонтажа?!
— Но ведь сроки, Вадим Николаевич… — виновато потупился главный и, неуклюже потоптавшись, поковыряв носком сапога землю, опять же привычно, прикладывая руку к груди, поспешил заверить: — Сейчас же начнем разборку… честное слово… Все будет в порядке…
Вадим ничего не ответил главному — и полез в машину…
Ему не хуже Владимира Александровича было понятно, что с демонтажем станок к завтрашнему дню до карьера Прямкова теперь уж не доберется.