Леська не выносила слез: вставала, бежала на кухню за водой, поила Софью Павловну.
— Ну не надо, не надо… — говорила она, целуя ее в макушку, как ребенка. — Тут и так жизнь такая… А еще раскиснуть, рассиропиться…
Леська жила одна, получала большие деньги и ни от кого не зависела. Она всегда легко снималась с места и действительно могла в любой момент плюнуть на все свои сегодняшние углы с узлами — и смотаться хоть на край света.
И сейчас этот мамин отъезд буквально выматывал ее: она вдруг стала ловить себя на том, что ее будто тоже уже страшит собственная свобода — и с этим ей ни в какую не хотелось мириться…
Мне тогда отец казался на лесопилке самым главным. Он работал на дизеле, а от дизеля все — пилорамы, циркулярки, маятники. Его грохочущее моторное отделение было наглухо отделено от других цехов — в сущности, только навесов над рабочими площадками, продуваемыми со всех сторон, загроможденными бревнами, брусьями, досками, — и он из того отделения, через вечно покрытое бархатистой пылью и опилками окошечко, следил за всем: и то прибавлял оборотов, то сбавлял.
В ненастный день в чадное тепло моторного отделения битком набивались на перекур.
— Хоть бы у тебя, Шурка, сломалось тут что-нибудь, — устало опускался брезентовым задом на черно-засаленный бетонный пол дядя Вася, бригадир. — Умотал ты нас сегодня совсем.
И правда, доставалось им порой крепко, особенно когда шли толстые бревна: их обрубали, ворочали и так и сяк на вагонетках, приспосабливали к захватам, к раме.
Даже у дяди Васи крупным бисером проступал на голой волосатой груди пот. А он-то уж работал играючи, легко: один, с комля, закидывал на вагонетку бревно, тогда как с другого конца едва двое управлялись.
С ним все пытался соревноваться вербованный парень, Петро, — худющий, длинный, злой.
Их, вербованных, приехало несколько человек, а Петро, смачно посылавший всех, даже начальника Силкина, «по пид три черти с выбрыком», у них верховодил. Как и почему он стал верховодом, я не знаю. Был ли самым грамотным или самым решительным — трудно сказать. Но что-то же заставляет одних признавать силу и власть других?
— Ты! — упирался Петро пальцем в кого-нибудь из своих ребят. — Ты наносишь сейчас в обед солярки.
И тот, ничем внешне не хуже Петра, безропотно подчинялся.
А потом авторитет Петра начал явно падать: вскарабкается он на эстакаду, загонит за нее приладу — а скатить бревно никак не может: разворочает все кругом, взмокнет, — и только просадит бревно еще глубже в штабель.
— Идите-ка сюда, — снисходительно хмыкнув, махнет его тощим ребятам толстопузый дядя Вася. — Берите-ка вон ту вагу, сюда давайте-ка брусочек — ну и навались!..
Раз-два — без особых усилий, — и бревно, крутнувшись и взбрыкнув, чуть ли не само скатывалось на вагонетку.
Дядю Васю уважали, слушались, а он уважал и слушался отца — и это, наверное, и было основным свидетельством того, что отец главный.
Как-то, когда отец ремонтировал дизель, дядя Вася при мне заглянул в лоснящееся, едко пахучее нутро двигателя и, сосредоточенно похмурившись, сказал:
— И как ты, Шурка, во всем этом разбираешься? С ума можно сойти!..
Был на лесопилке и начальник, Силкин, — щуплый, дерганый, крикливый, — хотя начальником его называли будто бы не всерьез, шутя.
— Ну, несется сам начальник! — говорил обычно кто-нибудь вполголоса, усмехаясь и кивая на мелко семенящего по путям от бондарки Силкина. — Быть грозе!
И точно.
— Ну, что тут у тебя опять? — пытался сурово спрашивать с отца Силкин: он надвигал на серенькие глазки выгоревшие кустистые брови, в морщинистую гузку стягивал блеклый язвенный рот, сжимал костистые кулачки. — Снова, значит, ремонт? Да?!
— Так все же износилось, — поднимал отец от хитросплетения железяк разрисованное мазутом лицо. — Прихватишь одно — летит другое.
— У нас дополнительный план на брус. Из рыбтреста! И ты хочешь его сорвать? Понимаешь ты, чем это пахнет? А?!
Силкин для той же суровости, что ли, или для пущей внушительности выпячивал перед отцом впалую грудь, приподнимался на цыпочках в своих мягких сапожках, посверкивал взглядом.
Отец молча отворачивался от него к мотору. Он почему-то никогда не возражал Силкину, не спорил с ним и выглядел будто бы виноватым: покусывал губы и еще сильнее размазывал по лицу грязь.
— А ты ему лучше подскажи, что там и как сделать, — ехидно встревал в разговор дядя Вася. — Он и закончит быстренько.
С отцом Силкин разговаривал хоть и строго, однако ни разу не кричал, но после слов дяди Васи его словно прорывало.
— А…а, так твою перетак! — даже заходился он голосом от ругани. — И вы сидите?! Обрадовались простою?! Делать будто нечего, да?!
— Не бойсь, за нами не станет, — отвечал ему дядя Вася, неколебимо, как Будда, восседавший на штабеле досок. — Как пойдет — так мы и сразу.
— Ты слышал, что я сказал?! — коршуном налетал на него Силкин, чуть ли не вцепляясь в полы его расстегнутой рубахи. — Чтобы немедленно, сию минуту!..
— Правда, ребята, — подключался тогда и отец, — надо бы накатать на ближнюю эстакаду бревен потоньше. Для пробы… после ремонта…