Зина вернулась из Ленинграда на неделю позже положенного, привезла шапочку, и Борис выписал ей больничный для оправдания. Получилось смешно: диагноз был «гайморит», а что это такое, Борис не объяснил. И Зина даже не прочитала лист, а просто бездумно сунула в сумочку. На работе руководитель группы сочувственно поинтересовался:
— Ну как вы?.. Ничего… Какая болезнь-то?
— Что? — вспыхнув, переспросила Зина. Она оказалась в щекотливом положении, растерялась, замялась. Руководитель понял ее по-своему, тоже смутился.
— Извините, пожалуйста, — сказал он. — Так бестактно!..
В обеденный перерыв Зина звонила с телефона-автомата в поликлинику и со смехом справлялась у Бориса:
— Как охать, стонать? За что хвататься?
Борис долго, запинаясь, объяснял ей болезнь, раза три переспрашивал, поняла ли она. Голос у него был взволнованный.
— Я, понимаете, никогда еще такой больничный… и вот…
Зина слушала его, и ей казалось, что Борис чуточку влюблен в нее.
«Заикается… такой внимательный…» И ей было приятно это, как, впрочем, и всякой женщине.
— Хороший он парень, — говорила Зина Игорю. — Нам нужно обязательно поддерживать с ним связь. Вдруг что-нибудь — и он всегда сможет помочь… А потом… Потом, мне кажется, он ко мне неравнодушен…
Игорь одно время ревновал Зину к Борису, запрещал ходить к нему на приемы, злился при одном упоминании его имени.
— Глупышка, — успокаивала его Зина. — Ничего не будет. Разве может понравиться малорослый плюгавенький мужчина? Ну, пузырик?
Но все это было давно, еще осенью прошлого года. И уже забылось. А вот сегодня вдруг опять вспомнилось, и, смешно, никакой ревности Игорь не почувствовал. Даже, напротив, подумал:
«Если он влюблен в нее — он сделает все…»
Игорь сбегал в магазин за коньяком, приготовил тесто, переоделся, небрежно разбросал по журнальному столику яркие номера отечественных и зарубежных «Экранов», включил магнитофон.
— Тур-рум-пум-пум, тур-рум-пум-пум, — бодро напевал он под музыку. Настроение резко изменилось. У него появилась беспредельная уверенность, что Зина сделает все, как надо.
«Ладость моя слов на ветел не блосает».
Он был немного эксцентричный. Ему хватало всего чуть-чуть, чтобы расстроиться, и чуть-чуть, чтобы возликовать.
— Тур-рум-пум-пум, тур-рум-пум-пум, — пел он, по-сумасшедшему раскачиваясь в кресле и улыбаясь во весь рот.
Раздался звонок. Игорь вскочил, оглядел себя в зеркало: отутюженные брюки, изящная пиджак-рубашка, ультрамодная прическа «Десять дней на свободе» — он даже от удовольствия подмигнул себе.
«Славный парнишечка!»
Ему хотелось быть сегодня искряще-веселым, остроумным, находчивым, хотелось поразить Бориса подчеркнуто элегантным видом.
Он распахнул дверь, шутливо согнув спину в угодливой позе, как образцовый кельнер, но тут же выпрямился, сконфузился: у порога стоял улыбающийся Андреев. Улыбка у него была широченная, открытая, обнажавшая некрасивые редкие зубы.
«Вот и все… в тартарары», — пронеслось в голове…
Зины не было полчаса, час, подходило уже к двум. Игорь нервничал, грыз ногти, почти не слушал Андреева.
«Может, Борис отказал? Может, занят сегодня?.. Черт побери, тогда все летит… Господи, где же она? Где же?!»
Дважды совсем некстати он перебивал Андреева и сверял время. Все было правильно.
«Так где же она? Где?! Может, у Бориса прием до девяти, а?..»
Андреев энергично топтался в пыльных ботинках по недавно купленному ковру, для чего-то включал и выключал торшер, качался в кресле и без конца говорил, вспоминал, смеялся.
«Кто ты, что ты? — с раздражением думал Игорь, глядя на его улыбающуюся физиономию. — Что нас роднит сейчас? Воспоминания? Только?»
Конечно, это было трогательно и немножко смешно, как они ходили к Инке, с фармацевтического, большеглазой, всегда вроде бы чуточку удивленной. Андреев в нее был влюблен по уши.
— Когда она смотрит на меня — я дематериализуюсь, я исчезаю, я не чувствую себя. Веришь? Я ничего не хочу, мне бы только смотреть и смотреть…
Они часто вечерами сидели у нее в комнате, Игорь молол всякий вздор, а Андреев молчал и листал медицинские книжки. И он был безмерно счастлив от таких рандеву.
— Так бы всю жизнь… — шептал он, лежа вечером у себя в комнате.
А потом Инка позвонила Игорю, долго дышала в трубку и вдруг сказала:
— Я люблю тебя, Игорь.
Получилось глупое положение. Игорь как-то объяснялся, наговорил черт знает что о мужской дружбе, каких-то непреложных законах… А Андреев весь тот вечер проплакал: лежал на кровати, смотрел недвижно в потолок, и слезы медленно текли и текли по его щекам…
«Господи, Зина может прийти с минуты на минуту, а он все сидит, треплется и треплется. Он же не даст ни о чем поговорить!.. Черт!»
Андреев звучно и весело смеялся, ходил, оглядывал себя в зеркало, приглаживая непокорный чубчик. Его широкоскулое лицо украшали только пытливые умные глаза.
— А помнишь?.. Ха-ха-ха, — только и слышалось от него.