Да, его, в общем-то, все считали решительным, сильным, волевым. Даже как-то при нем на совещании, подхалимно, одернули одного начальника участка: — Сядь и не рыпайся. Александр Иванович и не таких, как ты, в бараний рог скручивал… — и ему, как ни странно, было приятно услышать о себе такое мнение. Никто и никогда не знал, как это ему давалось, и никто и никогда не видел, к примеру, его таким, каким он заметил себя сегодня утром.
«Наверное, эта видимость силы и решительности и движет и держит меня в начальниках», — самоедски думал он, сидя уже рядом с шофером и глядя отсутствующим взглядом на редкие, еще с зажженными фарами, машины, проносившиеся мимо.
В прошлом году, вот так же, в пути, с ним — еще совсем молодым, едва перевалившим за сорок лет — приключился инфаркт: его без сознания и, как говорил Михаил Петрович, без всяких признаков жизни, доставили в больницу. А ехал он тогда на ЧП после очередного разносного разговора с министерством. ЧП состояло в том, что дорога к нефтяникам наткнулась неожиданно на плывун, который, в спешке, не был выявлен изыскателями и в который уперлись теперь все сроки строительства. Плывун пробовали и выбить взрывом — но траншея после взрыва мгновенно, даже с расползавшейся за кавальеры шапкой, заполнялась густой, свинцовой пульпой; пробовали засыпать булыгами, щебнем — и опять ничего не получалось: все проваливалось, как в бездну. Александр Иванович сидел там днями и ночами — и только больница вызволила его оттуда. Он лечился почти полгода и все думал, что, выздоровев, бросит эту работу — даже написал и отправил в Москву заявление с просьбой об освобождении от должности. Но его не отпустили — расценили почему-то, что он просто обиделся за разнос — и ему пришлось опять втягиваться в свои непрерывные производственные заботы…
«А может, инфаркт и все мои прочие сегодняшние недомогания оттого, что я на самом деле по-прежнему остался тем мальчиком из магазина и это постоянное преодоление себя так дорого дается, а? Может, я так же, как и Владимир Иванович, вовсе не производственник, не руководитель по натуре?.. Ведь руководитель — это талант, и едва ли не самый высший…»
Всегда, всю свою жизнь он полагался лишь на себя, на свои силы и считал, что этих сил ему хватит на многое. И только в больнице, впервые, будучи взрослым, он ощутил зависимость от постороннего человека, от врача.
Когда он очнулся первый раз, у него все качалось и как бы таяло перед глазами. Он не чувствовал ни боли, ни, в общем-то, всего самого себя, и единственное, о чем с трудом, вяло, должно быть по инерции, думалось — о плывуне. Было что-то вроде сожаления: что-де вот все-таки не одолел его. По озабоченным лицам врача, медсестры, которых он видел сквозь смеженные ресницы, он понимал, что может умереть, — но смерть почему-то не страшила его, как обычно.
Он хотел подумать о чем-нибудь другом — что бы зацепило его, взволновало ощущением, что все кончено, что с этим он расстается навечно. Но мысли не подчинялись ему: плывун по-прежнему не выходил из головы.
«Я бы с ним все-таки справился… не может быть…» — точно утешал себя Александр Иванович.
Но потом, когда снова началось что-то неладное: тянущая, тупая боль стала скручивать тело, и на него вдруг, в какой-то миг, как бы пахнуло жутким могильным холодом, он, задирая голову, задыхаясь, облизывая пересохшие губы, прохрипел:
— Доктор… ради бога! Спасите!
Он хрипел, не сводя с доктора заслезившихся глаз, — и все боялся, что тот не успеет что-нибудь сделать, — и жизнь оборвется. И когда после уколов отпустило, он не ощутил стыда от своей беспомощности, от жалкого бормотания, а только вслепую, шаря, отыскал руку сидевшего возле койки врача и слабо пожал ее.
Когда-то давно, в школе, он плакал на выпускных экзаменах. Была химия — и он к ней, честно сказать, почти не готовился: так, полистал слегка, пошептал, закатывая глаза, кое-какие формулы — и пошел сдавать. Экзамен оставался последним, принимала его Клара Павловна, их классный руководитель, и, самое главное, все знали, что он «шел на медаль», — и потому он особенно не волновался.
Но Клара Павловна, не дослушав даже его ответов на билет, вдруг стала спрашивать про какой-то трехвалентный мышьяк, еще про что-то, чего не было в программе и что они проходили только на занятиях в кружке. Возможно, она просто хотела похвалиться им, его знаниями, перед физиком, членом комиссии, — однако он растерялся, сумбурно начал что-то объяснять, черкать на листке — и все не то, не о том. Медаль, которая уже после литературы письменной казалась ему в кармане, проваливалась. Перед ним пронеслось, как на вечере с девчонками из женской школы он, звенящим от тщеславного восторга голосом, читал стихи: