– Государство должно очистить поле для традиционных религий! – перебил его батюшка. – Ибо сказано: «Какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» А вы получаете зарплату из Америки и готовы продать наших детей гомосекам!
Маленький Островский неожиданно встал из большого кресла, выпрямился и объявил батюшке:
– Встретимся в суде по делу о клевете!
И бодро пошёл из студии вон. Валя оторопела от растерянности и восхищения, вот тебе и «мелкий мужик». Его надо было вернуть, но поди догони в зашитой юбке.
– Вторая камера, бери быстрее, как уходит! – заорала Ада и, поняв, что уходящая спина снята, колобком покатилась за Островским, причитая сиротским голосом:
– Сергей Михалыч, останьтесь, миленький! Без ножа режете!
– С клеветниками общаюсь только в суде! – остановившись, объявил юрист.
– Батюшка извинится! – пообещала Рудольф голосом «клубника со сливками» и обернулась к священнику: – Извинитесь, голубчик! Если съёмка сорвётся, никто из сотрудников не получит зарплаты! Где ваше христианское милосердие?
– Батюшка правду сказал! Продажные! Все продажные! – загудели задние ряды родителей.
Ада обволокла батюшку киллерским взором:
– Батюшка, дорогой, извинитесь, или ни вашей воды, ни вашей ноги на канале больше не будет!
– Извиняйте! – выкрикнул батюшка голосом мученика и опустил лохматую голову на грудь.
– Извольте, – кивнул юрист, – готов продолжить.
И двинулся на маленьких ножках в большое кресло. А Валя сидела ни жива ни мертва, потому что не знала, что делать, когда герой уходит из студии. От волнения выпила ещё воды, и никто не заметил, что пила этикеткой не в камеру.
– А что, батюшка, если человек не хочет в православную церковь, а нашёл себя в другой религии? Кнутом загонять? – спросила Валя священника по сценарию.
– Кнутом! Ибо не ведают, что творят! – кивнул батюшка, униженный извинением, и почти пропел, тыча пальцем в юриста: – Братья и сестры, вовлечённые по неведенью в сети дьявола! Откажитесь от гибельных заблуждений! Мы будем молиться о вашем прозрении!
– Отец Евгений, – поморщилась Рудольф. – Это в конце, на фоне бутылок со спонсорской водой.
– Прости господи, – махнул рукой батюшка, – всё тут с вами перепутаешь!
– Вы перечислили несколько религиозных объединений, в том числе «Аум Синрикё». Скажите, чем Аум Синрикё отличается от остальных? – спросила Валя юриста, уже совершенно наплевав на сценарий.
– Судебный процесс, начатый относительно московского отделения «Аум Синрикё», стоит на месте в связи с отсутствием состава преступления, – ответил Островский.
Валя глянула в зал и увидела, как сияющая Вика показывает ей язык.
– С другой стороны, туда вовлекались несовершеннолетние, а ритуальные действия основывались на интенсивном психологическом воздействии, сопровождались ограничениями питания и сна, – он достал из кармана сложенный листок бумаги и прочитал: – «Сотворим чудо! Но до этого воспитаем мудрость, которой необходимо обладать. И приобретём Четыре Великих Неизмеримых Состояния Души, которые являются поддержкой мудрости. И испытаем смерть, которая положит конец нашим Пяти Накоплениям…» Эти слова повторяются речитативом, пока повторяющие не входят в транс!
Валя метнула взгляд на Вику и поняла, что тексты ей знакомы.
– Как же отличить опасные религиозные объединения от неопасных? Ведь для подростка, вступившего в «Аум Синрикё», оно ничем не отличается от кришнаитов? И то, и другое для него увлекательная игра, – спросила Валя.
– Да что ж вы на всю страну лепите? – закричала женщина из «Комитета по спасению» и выбежала к первому ряду. – Кто их отличать-то будет? Запретить, посадить и расстрелять!
– Первая камера, снимай, снимай, снимай её! – гаркнула Рудольф.
Девочка с микрофоном испуганно протянула женщине микрофон.
– Речь о тысячах детей, пропавших для своих семей! Мой девятнадцатилетний сын ушёл в секту! – прокричала женщина и заплакала. – Верните мне моего сына!
– Он совершеннолетний, – повысил голос Островский. – Это его выбор!
– Совершеннолетний, но я уже не рожу другого! – зарыдала женщина в голос.
– Увести его из секты не можете ни вы, ни я и ни православная церковь. Мы можем только создать государственный орган, контролирующий религиозное поле. В царской России таких органа было два, – Островский поднял два пальца викторией.
– Хватит! Наконтролировали церковь за семьдесят лет! – взревел батюшка. – Наш контролёр – Господь!
– Цивилизованному государству необходимо установление статуса и компетенции религии, – повернулся к батюшке Островский.
– Не надо нам цивилизованного государства! – закричала женщина. – Верните нам детей!
– Так они же от вас туда сбежали! Не от меня, а от вас! Вы с нами сейчас так нетерпимы, представляю, как вы на сына своего давили! – прорвало Островского.
– Да что ж вы этого карлика не заткнёте? – выбежал бородатый мужик из заднего ряда и обратился к Вале: – Почему он оскорбляет мать?
– Ой, снимай его! Ой, хорошо! – постанывала Рудольф, потирая руки.
