Во всех дневниковых записях есть имена. Я составил список тех, которые нашел на сегодняшний день. Их пятнадцать. Если считать, что имя Кеттерли принадлежит Другому и еще одно имя принадлежит Пророку, остается тринадцать. Точное число Мертвых в моих Залах. Совпадение? Тщательно это обдумав, я склонен предположить, что, возможно, совпадение. Хотя пятнадцать человек названы по имени, из текста вроде бы следует, что есть и другие: подруга Д’Агостино, которой та сказала, что хочет изучать «смерть, звезды и математику», «полицейские» (они упоминаются по всему тексту), женщина, убиравшая дом Лоренса Арн-Сейлса, и молодые люди, которых он снимал на ночь субботними вечерами. На данном этапе невозможно определить их общее число.
Я не забыл про клочки бумаги, которые нашел в Восемьдесят восьмом западном Зале. Не забыл и про те, что остались там в чаячьих гнездах.
Два дня назад я собрал припасы в дорогу: еду, одеяло, ковшик, чтобы греть воду, и немного тряпья. Я вышел в путь и добрался до Восемьдесят восьмого западного Зала ближе к вечеру. Чайки, видимо, улетели добывать еду, поскольку в Зале ни одной не было, хотя по свежему помету на Статуях я видел, что птицы по-прежнему тут гнездятся.
Я тут же принялся извлекать обрывки бумаги из гнезд. Одни вынимались легко, с другими пришлось повозиться. В некоторых гнездах водоросли высохли и рассыпа́лись, стоит немножко потянуть, в других чаячий помет склеил их в сплошную массу. Я набрал сухих водорослей из заброшенных гнезд, развел костер и согрел воду в ковшике, затем намочил в ней тряпку и начал аккуратно смачивать застрявшую в гнездах бумагу. Работа была кропотливая: если намочить бумагу слишком слабо, засохший помет не размягчался, а если слишком сильно, расползалась сама бумага. Я трудился много часов, но к вечеру второго дня извлек из тридцати пяти гнезд семьдесят девять обрывков. Я заново осмотрел все гнезда и убедился, что бумаги в них не осталось.
Сегодня утром я вернулся в мои собственные Залы.
Я принялся складывать клочки. Через час у меня сложился кусок страницы — возможно, половина листа — и несколько фрагментов других страниц.
Написано было очень неряшливо, с частыми зачеркиваниями. Я прочел:
Это писал очень несчастный и озлобленный человек. Интересно, кто он? Мне бы хотелось дотянуться до него через эти листки, показать рыбу, которой изобилуют Вестибюли, моллюсков, только и ждущих, чтобы их собрали, объяснить, как Дом заботится о своих Детях. Мне хотелось сказать, что надо проявить лишь немного смекалки — и он никогда не будет голодать. Я гадал, кто его обидел, кто превратил его в раба. Грустно было думать, что между людьми — быть может, между моими собственными Мертвыми — существовала такая ненависть. Неужели Завалившийся Человек мучил Человека с Коробкой из-под Печенья? Или наоборот?
Я очень аккуратно перевернул обрывки. Здесь почерк был еще хуже.
