Я тихо ахаю, впиваюсь пальцами в плечи Дамира, смотрю в его сосредоточенное и хмурое лицо. Молодой человек быстрым шагом идёт к своей машине. Я кидаю беспомощный взгляд ему за спину, смотрю на Савелия, который, сощурив глаза, смотрит нам вслед. Но он не предпринимает попыток мне помочь.
— Он тебе не поможет, мышь, — с хриплым смешком говорит Дамир. — Тебе уже никто не поможет, мышь. Ты сама выкопала себе могилу, девочка. И поверь мне, выбраться ты из неё уже не сможешь.
Я вздрагиваю. И чувствую себя кроликом, вокруг которого удав медленно сжимает кольца. Пройдёт некоторое время, он меня проглотит.
Усталость этого дня ложится мне на плечи, силы окончательно покидают меня. Я обессиленно опускаю голову ему на плечо, прикрываю глаза. Дамир вздрагивает.
Он усаживает меня на переднее сиденье машины, с громким хлопком закрывает дверь. Он садится на место водителя, заводит машину, резко срывается с места. Он сжимает в руках руль. Машина несётся по городу крайне быстро. Как и в машине Савелия, я закрываю глаза и откидываю голову назад.
Я проваливаюсь в сон. Кажется, я крепко засыпаю.
Просыпаюсь я от того, что меня трясут за плечо.
— Приехали. Вали отсюда.
Я медленно открываю слипшиеся ресницы, смотрю на склонившегося надо мной Дамира. Черты его лица заострились. Парень кажется крайне злым.
Я хмурюсь, тру глаза и тут же выпрямляюсь, осознав, где я нахожусь. Я торопливо поправляю ворот свитера, заправляю волосы за уши.
— Спасибо, — шепчу, отворачиваюсь от молодого человека и пытаюсь открыть дверь машины.
Но та никак не желает мне поддаться. Дамир тяжело вздыхает за моей спиной.
— Какая ты никчёмная, мышь! Жалкая, — он подаётся вперёд, прижимается грудью к моему плечу, открывает дверь. — Пошла вон. Чтобы завтра я проснулся, а книги нигде не было.
— Хорошо, — я резко поворачиваюсь к парню.
Его лицо оказывается слишком близко. Горячее дыхание обжигает лицо. Я против воли вздыхаю взволнованно, закусываю губу. Смущаюсь. Выскакиваю из машины. Больше не оборачиваюсь, бегу домой.
Я сделаю всё, чтобы больше не встречаться с Дамиром. Я всё исправлю.
Бабушка меня встречает меня на пороге. Взволнованная. Бледная. Я шагаю к ней, крепко обнимаю и начинаю заполошно шептать:
— Прости, бабулечка. Прости. Мне так жаль, что я заставила тебя волноваться.
— Какая ты горячая, Катя. Где твоя куртка? Ты почему в одном свитере? Кто привёз тебя? — спрашивает бабушка, отстраняясь и заглядывая мне в лицо.
— Куртку кто-то украл, — решаю не скрывать от женщины. — Не смогла найти.
— А привёз тебя кто?
— Парень из университета. Чтобы я не замёрзла, — говорю устало, отводя взгляд.
— Быстро мойся в горячей воде и в кровать! — бабушка включает всю строгость. — Я тебе молочка нагрею с мёдом и маслом.
Я вяло киваю и плетусь в ванную комнату. Залезаю под горячие струи воды, обхватываю себя за плечи, чувствую, как приятное тепло разливается по телу, а противная дрожь уходит. Бабушка приносит шерстяные носки и тёплую одежду, пока я плещусь.
Из душа я выползаю нехотя, стуча зубами. Одеваюсь. И бегу в свою комнату, чтобы тут же залезть под одеяло.
Бабушка приносит молоко, садится на край кровати, проводит ладонью по лбу.
— Катюня, как же ты так? Вся горишь, — качает головой.
— Случайно вышло, бабушка, — лгу, не желая её расстраивать.
Она всегда слишком сильно расстраивается, что я мало с кем контактирую и общаюсь. Бабушка постоянно твердит, что кроме неё у меня никого не осталось. Она боится, что после её смерти я останусь совсем одна.
А я ничего не могу поделать с тем, что не люблю никуда ходить без повода. Что любая прогулка, которая не несёт за собой пользы, тяготит меня. Я всегда думаю о том, что в это время могла бы писать новую главу книги. Или вязать вещи на заказ.
Мои родители погибли восемь лет назад, в автокатастрофе. Мне тогда было одиннадцать, и я сидела на заднем сидении машины. Родители получили травмы несовместимые с жизнью, а за мою жизнь долго боролись врачи.
Сильная травма головы, переломы рёбер, рук и ног. Я заново училась ходить, сидеть, держать ложку и нормально существовать.
Именно существовать.
Потому что каждую ночь мне снились кошмары. Я вновь и вновь видела ту ночь. Скрежет металла. Боль. И кровь родителей.
Бабушка стала моей опорой, единственным человеком, который всегда был рядом, когда мне было плохо. Она всё понимала без слов, обнимала меня и гладила по голове, когда я просыпалась в холодном поту и с криком на губах от очередного кошмара. Она ночами сидела у моей кровати, чтобы успокоить, прижать к себе и начать напевать колыбельную.
Сколько бы лет мне ни было, я всякий раз проваливаюсь в сон, слушая её мелодичный голос.
Несмотря на свою показную твёрдость и суровость, бабушка очень мягкая и заботлива. Каждый вечер она варила мне мой любимый какао и рассказывала истории о своей молодости, избегая говорить о смерти, как если бы она хотела закрыть своими рассказами эту зияющую рану в моей жизни.
Со временем я научилась жить с болью, научилась улыбаться.