Мне было семнадцать лет, когда я окончил школу и поехал через весь Дальний Восток и Сибирь в Москву. Добирался до столицы больше месяца и едва успел подать заявление в институт. Парень я был тогда неутомимый и, узнав, что до начала занятий есть ещё время, провёл остаток лета с альпинистами в Кабарде.
Со времён Колымы прочно вошла в мою жизнь другая страсть — любовь к расстояниям. Она во многом определила потом мои поступки. Каждое студенческое лето я проводил с товарищами в походах. Мы прошли на вёслах всю Волгу, побывали на Дону и Кубани, прошли пешком весь Крым. Летом 1939 года уехали на Большой Ферганский канал, работали там, объехали почти весь Узбекистан. Все эти поездки обогащали новыми впечатлениями, расширяли кругозор, расцвечивали жизнь, и без того хорошую и ясную. Молодость начиналась весело и бурно».
Учёба в Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ), общение с преподавателями, известными учёными, литературоведами, философами принесли не только знания, но и культуру общения.
«Светлой и доброжелательной была атмосфера, которой мы дышали в аудиториях и общежитиях», — тепло вспоминал Наровчатов свою
Стихи он начал писать рано, чуть ли не с той поры, когда овладел грамотой. В пятнадцать лет в газете «Колымская правда» опубликовал первое стихотворение.
О своей студенческой поэтической юности Наровчатов писал так: «В те годы мы — молодые поэты — настойчиво стучались в двери не журналов и издательств, а своих учителей в поэзии. К ним в первую очередь надо отнести И. Л. Сельвинского, у которого многие, в том числе и я, прошли тогда серьёзную школу стиха. Всегда мы ощущали на плече могучую длань незабвенного “дяди Володи” — В. А. Луговского. С требовательным доброжелательством выслушивал наши новые стихи Н. Н. Асеев. Это были основные наши “прописки” в поэтической Москве, но сколько ещё поэтов “хороших и разных” напутствовали тогда добрым словом юных подвижников стиха! А мы действительно были подвижниками — мы жили поэзией, бредили поэзией, молились поэзии.
В марте 1941 года журнал “Октябрь” напечатал подборку под заголовком “Стихи московских студентов”. Так впервые в “толстых” журналах появились имена Кульчицкого, Слуцкого, Самойлова и моё. Казалось, мы выходим на “печатную” дорогу. Но через три месяца грянула война, и другие дороги повели нас к другим горизонтам».
Горизонты были затянуты пороховым дымом, копотью сгоревшего жилья, кровавая мгла ползла всё дальше на восток.
Для Наровчатова это была вторая война. На первую, так называемую Зимнюю войну, он ушёл в декабре 1939 года, добровольцем вместе со своими однокурсниками. Их, молодых, спортивных, зачислили в легколыжный батальон. «Короткая эта кампания, — вспоминал Наровчатов, — оказалась трагичной для нашего добровольческого батальона. Из нас четверых двое — Михаил Молочко и Георгий Стружко — погибли во время рейда по тылам противника. Мы с Виктором Панковым, тяжело обмороженные, попали в госпиталь. Там встретили мы окончание войны и возвратились в Москву, потрясённые всем увиденным и пережитым в эти короткие и одновременно долгие дни. Но молодость быстро взяла своё, и к началу новой, в этот раз великой войны мы были опять готовы к испытаниям».
После госпиталя Наровчатов перешёл в Литературный институт. ИФЛИ заканчивал экстерном. Экзамены, и там и там, сдал успешно перед самой войной, получил оба диплома и снова надел шинель.
Вот рассказ Наровчатова о
