Вместе со мной с первых дней войны мой старый товарищ — Михаил Луконин, человек смелости безупречной и прекрасного и возвышенного образа мыслей, как выразились бы наши прадеды. Из серьёзных боёв, которые я прошёл, назову бои под Брянском и под Ельцом.
Тебя я помню и люблю неизменно. Помню тебя —
Милое твоё лицо и сейчас передо мной. Сколько я хорошего у тебя взял, Оленька!
Большая война идёт. Россию отстаиваем, коммунизм утверждаем… Мы победим, во что бы то ни стало. В войне с саламандрами победят люди. Тогда мы снова вернёмся в свои освещённые праздничные города и… тогда мы встретимся, Оленька, и многое-премногое расскажем друг другу.
Пиши мне. Я знаю, как трудно вам в осаждённом городе. Но ленинградцы становятся легендой, и о вас уже сейчас слагают песни. Я верю и знаю свою Ольгу. Оставайся такой же, какой я тебя знал, моя чудесная. Целую тебя горячо.
В это время, в блокированном Ленинграде, Берггольц писала поэму «Февральский дневник». По всей вероятности, поэма и то, что Берггольц той же весной 1942 года привезла рукопись поэмы в Москву и передала её родителям Наровчатова, опасаясь, что из Ленинграда объёмное письмо до адресата не дойдёт, стало ответом и началом того трогательного почтового романа, который будет длиться тридцать лет. И для Него и для Неё письма друг к другу станут той тайной свободой и параллельной жизнью, в которой они, окружённые киммерийскими скалами и водами, будут вечно юны, здоровы, красивы и полны надежд на прекрасное будущее.
«
Оленька!
Твоё письмо потрясло меня. Земной поклон тебе и твоему Городу. Мне трудно писать — так ошеломлён тобой. Знаешь ли сама — что ты? Ты снова уехала туда. Я руку закусил, когда прочёл, в глазах темно стало. И всё-таки это правильно, справедливо. Красивая ты моя!
Сейчас что ни день — то лист из книги Бытия. Всю меру древнего горя испытали мы и прибавили к нему своё. Я проходил, скрипя зубами, мимо сожжённых сёл, казнённых городов… Здесь нет ни одной строки заживо не виденной, не пережитой. В октябре прошлого я вспоминал себя в предках времён “Слова” и набега Батыева. В селе Хатунь, где немцы перебили всё население, 312 человек, от грудных младенцев до стариков только за то, что они русские (об этом было в газетах), где они распяли, да, распяли учительницу и где смерть миновала меня с Лукониным чудом необъяснимым, я узнал настоящее горе и настоящую ненависть.
Что мне сказать о себе сейчас — я живу, я работаю, я на войне, я в партии.
О смерти мужа — знаю, что все слова сочувствия будут легковесны и не нужны. Если б мы встретились — я целовал тебя и промолчал бы с тобой ночь. Одно скажу — жалею тебя, Оленька, всем своим сердцем.
Я рад, что ты была у родителей и вы понравились друг другу. Они действительно очень хорошие и простые люди и любят меня не меньше, чем я их. Они написали мне, что ты была у них, и добрыми словами говорили о тебе. Я действительно женился, и у меня недавно родилась дочь. Её назвали Ольгой. Последние дни в ушах звенит одна старая песенка, которую ты как-то напевала мне. “Трансваль” — она сейчас снова живёт, простенькая и горестная.
Сейчас трудно писать о своём — происходящее таково, что вся наша жизнь и жизнь нескольких поколений после нас будет определяться им. Больше этого, что мы узнали за год и узнаем ещё в предстоящие год-два, — на наших глазах не произойдёт…
Я хочу, чтобы ты писала мне. Я люблю тебя, Оля. Люблю. Жду твоих писем. Целую тебя.
Сергей».
Письмо на этом не обрывается. Словно не в силах разъять рук, Наровчатов делает приписку: «Я послал письмо и открытку по твоему старому адресу — мама мне его выслала, — т. к. записную книжку я потерял в одной из передряг, со мной случившихся. Письма эти, наверно, не дошли. Поздравляю тебя с праздником нашим — 1-м Мая!
Адрес — Действ. армия. 442 полевая почта. Редакция газеты “Сын Родины”. Мне».
Из «Февральского дневника Ольги Берггольц:
