В блокадном Ленинграде Берггольц работала в Доме радио. Три с лишним года её голос почти ежедневно звучал в эфире, помогая живым ленинградцам преодолеть тяжкое испытание голодом и холодом: «Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна! У микрофона Ольга Берггольц!»
После снятия блокады Наровчатов навестил её в Ленинграде. Привёз чемодан с продуктами. И увидел, что она не одна и, кажется, счастлива. Её новым мужем был Юрий Макогоненко, журналист, вместе с ней работавший в Доме радио.
Но почтовый роман длился до 1970-х, когда они уже постарели, но продолжали жить своей юностью, молодостью и… войной.
«
Оля!
Хочу поговорить с тобой. Я тебе писал, но неожиданно для себя я переменил адрес, и ответных строк от тебя я не дождался. А мне хочется поговорить с тобой. Твоё апрельское письмо — со мной: это самое сильное из твоих стихотворений. “Февральский дневник” по-настоящему хорош, и я видел, какие впечатление он производит на самых простых людей, и переживал, и радовался за него, как за свои стихи. Но письмо твоё — это бессонные ночи, недели, или не помню сколько — поэтому я так о нём говорю. Я многое хочу сказать тебе, но мысли смешиваются — всегда, когда слишком долго не виделись и не говорили, трудно выбрать главное и необходимое.
Я знаю, тебя интересует, что я и как? И хоть я сам не считаю это тем, с чего следовало бы начать разговор, я вкратце расскажу тебе всё, что произошло со мной за последние месяцы.
Я работал литсотрудником армейской газеты на Брянском фронте. Осенью прошлой я прошёл через одно серьёзное испытание, зимой же на нашем фронте было относительно спокойно, исключая действия отдельных отрядов, я работал в меру сил и вряд ли в меру способностей и целиком ушёл в армейские будни со всеми их горестями и радостями. В начале мая я был по развёрстке Главпурка командирован на курсы усовершенствования газетных работников в Иваново, пробыл в этом городе два месяца, много читал за это время, отдохнул от корреспондентской <…> несколько рассеялся <…> был срочно вызван в Москву за новым назначением. Я прожил в Москве 10 дней, безудержно радовался ей, радовался маме. Впервые увидел дочь, родившуюся без меня. Её назвали Ольгой. У неё синие глаза, как у меня. Родные мои живут бедно и трудно — они хорошо помнят тебя и ещё лучше говорят о тебе.
Назначение я получил на Север; придёт время, и я в числе первых войду в твой город. Верю в это.
Работы пока немного — в газете мы занимаемся описаниями боевой учёбы, а это не самое трудное в профессии военного журналиста. Стихи я пишу редко, и большей частью они мне кажутся слишком бедными, недостаточными. Хорошо ли это? Вряд ли. Вот всё или почти всё, что следовало бы сказать о себе.
Сейчас, в дни самых тяжёлых испытаний для России, в самые трудные её дни, мне хочется сказать тебе, что я ещё сильнее верю в то, во что всегда верил, — в свободу, в счастье людское, в страну свою. Я хочу сейчас услышать и почувствовать с собою рядом тех, кого я любил и в кого я верил и кто дарил меня тем же. Тебя я любил и продолжаю любить, тебе я верил и верю, я помню тебя всё время, и я хочу говорить с тобой. Напиши мне. Целую тебя, Оля. Жду письма.
Адрес: Действ. армия. 1571 полевая почта. Редакция газеты “Отвага” — мне.
Оля, милая! Страшно жду письма. Скорее пиши его».
Вряд ли стоит комментировать эти письма. И всё же…
Наровчатову двадцать два года. Юноша! Влюбился в зрелую женщину, которая после пережитого нуждается в том, чтобы рядом каждый день, каждый час был кто-то, кто может защитить, пожалеть, приласкать. А тот солнечный удар, случившийся летом 1940 года в Коктебеле, — это как минутная радуга после бури…
Но ему-то, 22-летнему, она всё ещё сияла!
Лев Озеров писал о Наровчатове довоенном: «Любимец девушек. Готовый викинг или законченный скальд без грима (вызывало удивление, что он не снимается в кино), он был отчаянно романтичен и в душевных движениях своих».
Первой его женой и матерью дочери Ольги была Нина Воркунова. Он встретил её в ИФЛИ, она была студенткой. Влюбился, женился, от этой взаимной любви родилась дочь.
После учёбы в Иванове в шинели с нашивками старшего политрука Наровчатов прибывает на Волховский фронт во 2-ю ударную армию. К счастью, не попадает в то чудовищное окружение в районе Мясного Бора, где сгинули тысячи, брошенные своим командующим — генералом Власовым. Вскоре командующим 2-й ударной армией Ставка назначила генерала И. И. Федюнинского. Новый командующий доведёт свою армию до Победы.
Наровчатов комиссарские нашивки сменил на лейтенантские погоны. Май 1945 года он встретит в звании капитана. Но до мая 1945-го надо было ещё пройти ленинградские леса и болота, форсировать большие и малые реки, потом, с такими же боями, пройти Эстонию, Восточную Пруссию. В январе 1944 года он писал корреспонденции и боевые сводки для армейской газеты из траншей первой линии Ораниенбаумского плацдарма. Потом участвовал в прорыве на Ропшу, в боях за Нарву. Был награждён медалями «За оборону Ленинграда» и «За боевые заслуги».
