Трудная работа. Работа между жизнью и смертью. Правила которой устанавливаешь не ты. Ты не можешь их даже скорректировать. Но можешь быть осторожным, осмотрительным, как солдаты из «старичков», которые из любопытства из-за бруствера голову не высовывали. Только и всего. Василий Субботин даёт лаконичный и точный очерк солдатской работы, где перед пулей равны и рядовой, и офицер, потому как — передовая! Первая траншея, где и разговаривать-то громко нельзя: прилетит граната с той стороны, из-за проволоки, на голос. Граната или мина. Вот бойцы молча готовятся к очередной танковой атаке, убирают с бруствера лишнюю землю. Хозяйство у них простое. Но оно должно содержаться в постоянном порядке. Вот сапёр, как сантехник под трубой, лежит под проволокой и спокойно режет её, готовит проход для пехоты.
Война подошла к концу. Фрицев добивают под Берлином. В дыму, впереди, по утрам, когда воздух немного яснеет, в стереотрубу видны шпили соборов. Завтра будем там, думают солдаты и заряжают диски автоматов, набивают патронами ленты «максимов» и крупнокалиберных ДШК, изучают карты с нанесёнными на них линиями обороны противника.
Завтра…
Вот так
«Поднявшаяся пыль висела над нами, в небесах, всё время, пока мы шли к Берлину. Но особо густой она была в тот первый день.
Если бы пошёл дождь, он, наверно бы, лил вместе с землёй и пеплом, как при извержении вулкана…
В первый день мы продвинулись на одиннадцать километров.
Потом, на другой день, произошла остановка. Но опять всё загудело, всё началось сначала.
Наступали мы с Кюстринского плацдарма. На Одер мы пришли со своей дивизией всего недели за две до наступления и обосновались сначала в каком-то небольшом, уютно обставленном доме на отшибе.
Одера самого я не видел, никто из нас его не видел.
Сразу от нашего крыльца тянулся большой сосновый лес, а проехав этот лес, можно было попасть в городок. Когда мы пришли, в лесу сохранялись ещё островки нерастаявшего снега.
Дни стояли серые, однообразные. Предвесеннее солнце пряталось неизвестно где…
Мы стояли на Одере, а самого Одера не видели. А поглядеть на Одер хотелось! Полки наши были выведены, а вернее, их ещё и не вводили. Здесь, в нескольких километрах от переднего края, от одерского плацдарма, на одном из озёр в этом лесу они учились преодолению водной преграды.
Что за Одер, какой он? Слухи были разноречивые. Одни говорили, что наши на дамбе. Но с какой стороны? На той? Или на этой? Находились знатоки, утверждали, что плацдарм уже отвоёван и Одер форсировать нам не придётся.
Просыпаясь по ночам, я слышал, как бомбят Берлин.
Тогда-то я и забрался на вышку.
Если сказать яснее, никакой вышки не было, была кирха. Я забрался наверх, “на колокольню”. И мне удалось тогда же увидеть Одер. За лесами, в стороне, блеснула его узкая холодная полоска. Но особенно хорошо помню ту дрожь, которую я испытал, когда поднялся на кирху, дрожь и этот холодок под коленками. Давно забытое ощущение высоты.
А первый раз я попал на Одер, когда полки наши заступили своё место.
Неожиданно Одер оказался очень широким, разлившимся во все стороны, заблудившимся в плавнях.
Пришёл я ночью и только днём его увидел по-настоящему.
Он был весенний, ещё весь мутный, белёсый. Я шёл по понтонному мосту, тогда уже полузатонувшему, уходящему всё глубже под воду…
Вот так это всё было. Теперь я всё рассказал. Когда батальон Твердохлеба вёл бои в глубине немецкой обороны, я был на Одере вторично.
Но это была только разведка боем…
<…>
Когда сегодня мы подъехали к переправе на Одере, я стоял на мосту — машина ждала своей очереди, — стоял у края этого колеблющегося, качающегося, наведённого понтонёрами моста. Как все в этот день — возбуждённый, увлечённый потоком людей, двинувшихся за Одер.
Я был весь какой-то взбудораженный, будто пьяный.
Я прыгал на этом наплавном мосту. Мне было весело, и всей этой ночи, которую я спал в окопе, её будто не было, её будто рукой сняло.
Я — пьяный — стоял на качающемся мосту и, проваливаясь, раздавал газету.
Я что-то кричал, как все, беспричинно и радостно ругался, размахивал руками и газетой. Удивительно, какое было утро.
<…>
В том месте, где мы переезжали Одер, немецкая траншея была к реке ближе. Она проходила сразу на высотах, где повыше. Район плацдарма, где я вчера лазил, и ров с водой были не здесь, а левее. Но местность была одна, как и всюду сплошь изрытая траншеями, окопами. Однако никаких зубов дракона, ничего такого, чем нас пугали, ни противотанковых рвов, ни мощных железобетонных сооружений, ничего такого здесь не было.
Но сама уже местность за Одером для немцев была выгодной. На западном берегу — по-над берегом — за этой поймой тянулись высоты. По ним и проходил передний край. Вторая линия их обороны.
Мы как раз проезжали эти высоты. Сразу, как мы поднялись на холмы, рядом с дорогой, на одном из этих холмов стоял дом, и он вовсю горел.
