Как трудно для нас начиналась война! И писатели, поэты, многие из которых ещё и не знали, что они поэты, хватили этих неимоверных трудностей полной мерой. Да, судьба им отмерила сполна. Словно заботясь о том, чтобы потом, когда проснётся дар, никто из них ничего не забыл, и чтобы помнили всё, и чтобы в любых обстоятельствах несли свою правду, как винтовку, и не бросали её.
Они и не бросали. И помнили всё. Ничего не забыли. Константин Симонов не ради красного словца сказал о Василии Субботине: «Свою невидимую шинель Василий Ефимович Субботин не снимал ни на один день».
В 1943 году, после ранения, Василий Субботин окончил трёхмесячные военно-политические курсы и — снова на фронт. На этот раз его направили в стрелковую дивизию, в редакцию газеты «Воин Родины». Дивизия носила номер 150-й.
Должность корреспондента дивизионной газеты была сродни должности ротного политрука. Всегда в бою, всегда рядом с солдатами, всегда в окопах первого эшелона. Вот тогда-то, в окопах, и пошли настоящие стихи.
Заметил же Сергей Крутилин, автор романа «Апраксин бор» о гибели 2-й ударной армии на Волхове: «…когда сидишь на дне окопа, звуки боя всегда слышатся лучше». В контексте темы, обозначенной старшим лейтенантом Субботиным, слова лейтенанта Крутилина вырастают в развёрнутую метафору.
Стрелковой дивизии, в которую попал Василий Субботин, предстоял огромный путь через калининские леса на Белоруссию, Прибалтику и — на Берлин. А старший лейтенант Субботин, помня первые дни войны, носил фуражку сорок первого года. Из книги «Жизнь поэта»: «Я уже сменил степную кубанку на прежнюю свою фуражку, танкистскую, с бархатным околышем».
В издательстве «Советский писатель» в 1970 году вышла книга прозы Василия Субботина, в которую вошли два сборника рассказов: «Жизнь поэта» и «Как кончаются войны». В ней, фрагментами, вспышками памяти, неожиданными ретроспекциями из настоящего в прошлое автор описал свою фронтовую жизнь.
Вот, к примеру, из сорок первого и сорок пятого одновременно: «Знаете вы, что значит подняться в атаку первым? Первым, не первым, всё равно! Знаете?
<…>
Я тогда в сорок первом поднимался — было мне легче. Наверно, потому, что молод был, и потому, что вторым… Но очень это запомнилось.
Теперь мне не надо вылезать наверх. Я могу оставаться в траншее…
Примолкшие, испуганные, даже подавленные пережитым, бойцы (только что была танковая атака) стараются дать мне дорогу, когда я прохожу.
Их не много… Я вижу, как они готовятся, как раскладывают по брустверу гранаты, убирают лишнюю, мешающую им землю… Всё молча».
И — спустя десятилетия: «Мне странно сейчас смотреть на себя, того, двадцатилетнего, в тот мой окоп, в котором я сидел на Одере…»
А дальше — из повседневной работы дивизионного корреспондента: «Я проснулся в доме недалеко от переднего края. Когда все ещё спали. Проснулся потому, что кто-то дёргал раму. Вокруг гремело, дом наш весь сотрясался.
Я знал своё дело хорошо. Если уже началось, значит, мне надо идти. Никаких приказов дополнительных не требовалось… Мигом я собрался, перекинул через плечо старую сумку свою, тронул за плечо человека, спящего на кровати, и сказал ему, что я пошёл.
Даже и дорогу мне искать не надо, шёл на звук этой пальбы. Тут не очень далеко ведь! Было уже светло. И когда я по шатким, расходящимся под ногой, погружённым в воду мосткам переходил Одер, вставало солнце.
Ощущение радости утра рождалось во мне не только от бодрости и от прохлады… Наконец началось! Я только досадовал, что никто заранее ничего не сказал мне. Что не считают нужным нас, дивизионщиков, предупреждать. Ведь накануне небось всем всё уже было известно. А вот не предупредили…
Сразу за Одером раскинулся плацдарм — долина, разъятая, обезображенная.
<…>
Сначала я попал на хорошо скрытую позицию к двум нашим миномётчикам, братьям. Очень любопытная это была батарея. Командиром батареи был один брат, а командиром взвода другой. Оба тихие, неразговорчивые. Старший был в подчинении у младшего.
Анатолий мне обрадовался.
— Это ты? — сказал он, когда я влез к нему в землянку. Он сидел, согнувшись в три погибели…
Землянки у всех тут низкие — глубоко копать было нельзя. Близко была вода».
