Под ногой Лагунова качнулась незакреплённая половица. Удерживая равновесие, он упёрся рукой в ворох исписанных листов на столе и увидел на верхнем записи о вампирах. В них описывалась иерархия кровососов – на вершине стоял стратилат, укусы которого превращали людей в пиявцев, которые, кусая новых, делали их послушными тушками. Тушки кормили пиявцев, а те – своих стратилатов. В других записях было упоминание этнархов, среди огромного списка различных явлений красным Иван Владимирович обвёл Живое и Мёртвое.
Упоминания о них нашлось также в раскрытом конверте из архива московской библиотеки имени Ленина. Из него торчало фото какой-то древней книги на незнакомом Валерке языке. Приложенный перевод гласил, что Живое и Мёртвое породили Сущее, через которое они способны повелевать мёртвыми и живыми.
Тут же на столе из книги Юрия Кнорозова торчал разворот из тетради с неумелым схематичным рисунком ступенчатой мезоамериканской пирамиды. В надписях вокруг упоминались камни силы, необходимые для постройки нужной пирамиды. Но нужной для чего?
Лагунов свернул листок и спрятал во внутренний карман куртки. Он запер дверь на ключ и уставился на вход в другую комнату, из которой доносился едва ощутимый, очень знакомый запах смерти. Не свежей, а произошедшей уже давно.
Он толкнул створку и увидел на кровати иссушённую мумию с серой пепельной кожей. Одежда мешком лежала на теле неопределённого возраста и пола, но Валерка его узнал – это был тот самый труп, что нашли возле школы. Глядя на украшавшую грудь покойника медаль «Победитель социалистического соревнования» и его волосы, Лагунов осознал, что это был Александр Плоткин – на фото в соседней комнате у него была та же причёска.
Подобраться к разрушенной церкви зимой оказалось непросто. Поначалу отец Савелий хотел идти пешком, но едва углубился в лес, как тут же по колено утонул в рыхлом снегу. Пришлось возвращаться обратно и искать в сарае старые охотничьи лыжи. Выглядели они неважно – кожаные лямки подгнили, дерево рассохлось и местами начало крошиться, однако по снегу шагать в них всё равно было можно.
Поменяв ремешки на куски верёвок, Савва заспешил к церкви – он хотел управиться до темноты. Лес был пуст, деверья – голы, и всё же ветки сплетались в глухую непроходимую стену, сквозь которую невозможно было увидеть просвет впереди – лишь узловатые ветви над головой пропускали свет.
Двигался священник долго, совершенно выбился из сил и на обратную дорогу у него вроде бы не оставалось выдержки. Когда он наконец добрался до опушки, появилось второе дыхание. С пригорка виднелся худой купол церкви внизу. Она кровавым пятном темнела посреди снега из-за красного кирпича стен.
Внутри церкви сквозь прорехи в крыше местами намело немного снега, но всё же в целом внутри вполне можно было укрыться в случае вьюги.
Савва отвязал лыжи, перекрестился и шагнул вперёд. Под ногами громыхнули уже давно отвалившиеся от перекрытий доски. Он пошёл к обшарпанной и испещрённой надписями стене, на которой раньше располагалась храмовая икона. В растворе между кирпичами ещё виднелись следы её крепления.
Отсчитав восемь кирпичей от того места, где располагался правый край иконы, Савелий извлёк из кармашка рясы перочинный нож, разложил его и принялся расковыривать легко поддающийся раствор.
Через минуту у него в руках оказалась плоская пластинка фальш-кирпича, за которой находился узкий деревянный ящичек. Священник выдвинул его. Достал лежащие внутри три небольших древних свитка.
За спиной снова брякнули доски.
К Савелию уверенно шёл второй священник уже в преклонных годах. В нём тот узнал своего учителя, который отмаливал бабу Нюру от охватившей её Тьмы. Наставник погиб так давно, что даже воспоминания о нём истёрлись из памяти многих до почти полного отсутствия.
– Что ты будешь делать с ними, Савва? – спросил с улыбкой старый священник.
– То, чему ты меня учил, – ответил тот.
Учитель перекрестился, вознёс взор к проломленному временем куполу и прошептал молитву.
– Дай бог. Но не забывай: любая жизнь свята. Стратилаты тоже хотят жить. Господь создал их не просто так.
Отец Савелий молча прошёл мимо, прижимая к себе свитки и стараясь не смотреть на Тень, точно опасаясь, что та бросится и отберёт записи драгоценных знаний. Она даже не пошевелилась.
Нацепив лыжи у самого выхода, Савва обернулся. Наставник был точно живой, даже пар изо рта у него шёл. Стоял, осматривал обветшалую церковь с человеческой грустью в глазах. Священнику пришлось с силой подавить в себе разгорающееся тепло. Он не мог себе позволить чувства к Тени. Это был тёмный соблазн.
– Всё свято, – повторил как напутствие учитель.
Савелий понимал, о чём говорил старик – о том, что ни Свет, ни Тьма никогда не смогут одержать верх друг над другом. Они обречены на борьбу, и в этом противостоянии рождается баланс. С этой точки зрения даже Тьма может быть свята. Впрочем, в таком случае и Свет способен навредить.