На ночных дежурствах я слушала рассказы сестер и нянечек о том, как многочисленные лаборатории и аудитории старинного здания стали похожи на медицинские палаты. Как восемнадцать раз на территории госпиталя разрывались вражеские снаряды, как провожали на Большую землю обессиленных, изголодавшихся раненых, нуждавшихся в длительном лечении и полноценном питании.
Я слушала, запоминала, представляя, как ползком или на костылях пробираются раненые через заснеженный сад к проходу в ограде. Тех, кто не смог идти, несут на плащ-палатках, везут на санках тоже ослабленные и больные сотрудники госпиталя.
На лица раненых надеты ватно-марлевые маски с прорезями для глаз и рта. Поверх гипсовых повязок натянуты утепленные нарукавники, сапоги. Путь на Большую землю этой группы раненых труден и опасен. Он начинался от трамвайной остановки у Казанского собора, вел к Ржевке, а оттуда — по автомобильной дороге до Осиновца и далее по льду Ладожского озера к Кобоне. Тихо позванивая, отходили трамвайные поезда от улицы Плеханова, увозя сотни раненых, заполнивших скамейки и все проходы. Острый свет карманных фонариков выхватывал лишь белые маски, скрывавшие худые, изможденные лица. В вагонах за насквозь промерзшими стеклами было так же холодно, как и на открытом воздухе.
Проводив последний трамвай, врачи и сестры, уставшие и продрогшие, вернулись в госпиталь. Никто не знал, как сложится дальнейшая судьба тех, кого они оперировали, лечили и теперь проводили. Хватит ли у них сил перенести тяжелое путешествие? В памяти людей навечно осталась эта ночь и белые «призраки», заполнившие трамваи, предупреждающие короткие звонки вагоновожатых, опустевшая трамвайная остановка на углу Плеханова и Невского.
Еще одна памятная история из жизни этого фронтового госпиталя, услышанная мною в те дни.
Летним днем сорок второго врачи госпиталя обратились к начальнику за разрешением вынести раненых из палат, расположенных в первом этаже северной части корпуса, в сад, на солнышко. Шаталов хмуро слушал, смотрел исподлобья, постукивал по столу огрызком карандаша. Лицо начальника госпиталя, обычно спавшего лишь урывками, да и то в предутренние часы, было бледным и одутловатым. На настойчивые просьбы начальников отделений он отвечал категорическим отказом.
— А если обстрел начнется, что мы будем делать? Мы даже не успеем всех унести, — объяснял он.
— Так уж и начнется обстрел, — твердили дружно Покровская, Церингер, Шамраева. — Сегодня так тихо, будто и войны нет. Давайте рискнем?
Действительно, день был теплым, и с утра ни один снаряд не разорвался на улицах Ленинграда. Шаталов покряхтел, поерзал на широком стуле и неохотно уступил.
Раненых в тяжелых гипсовых повязках и в шинах понесли на плащ-палатках врачи и сестры и всех уложили на траву. Впервые за много месяцев люди увидели яркую сочную зелень, их тела коснулись теплые лучи, принеся им пусть мгновенную, но острую радость. Но Шаталов оказался прав. Не прошло и часа, как начался интенсивный обстрел района. Поначалу снаряды ложились на площади у Казанского собора, потом все ближе к высокой чугунной решетке, отделявшей улицу Плеханова от сада, который в старину называли «Мамкиным». (В нем в конце прошлого века женщины-кормилицы гуляли с сиротами — воспитанниками бывших Николаевского и Александровского институтов.) Только энергичные действия врачей да старшей сестры госпиталя Ефросиньи Денисовны Назаровой спасли раненых. Увлекая за собой санитарок, они бросились в сад и успели унести последнего раненого незадолго до того, как между деревьями разорвался первый снаряд.
В госпитале работало много искусных хирургов. Но среди них, как я вскоре убедилась, особенно выделялась врач Наталья Александровна Церингер — высокая женщина со спокойными зеленовато-серыми глазами и ямочками на щеках. Ей были присущи исключительный такт и самообладание. Она ровно держалась со всеми сестрами, нянечками, больными. Красивая, статная, сильная, совершенно лишенная кокетства и в то же время очень женственная, она оперировала наиболее тяжелых раненых. Ее постоянно можно было встретить то в одном, то в другом отделении большого госпиталя.
Каждая операция внутренних органов — это несколько часов напряженного труда, огромного расхода энергии и физических сил.