Чибор на ранения удивительно «везло». На Нарвском плацдарме в сорок четвертом ей пришлось удалить одно легкое. Это было ее четвертым ранением. Казалось бы, всё — записывайся в инвалиды! Но Чибор была бы не Чибор, если бы смирилась с инвалидностью, когда еще шла война. Ведь слово себе дала — встретить Победу на вражеской земле. А свое слово эта женщина бросать на ветер не любила. Она выписалась досрочно и улетела догонять войну на 1-й Украинский фронт.
Она служила на аэродроме, вылетала за ранеными в Партизанский край, в район Тридуба. За иллюминаторами мелькали разноцветные трассирующие пули. Самолет совершал вираж, а женщина с одним легким, тяжело дыша, ловила воздух, но прекратить свою опасную работу не соглашалась.
На аэродроме ее ранило в последний — пятый раз. Новая сложная операция. Раненную тогда почку через несколько лет удалили, но войну Валентина все же закончила на земле поверженного врага, как поклялась тогда в сорок первом.
Не забыть встречи с фельдшером Александром Шараповым — заведующим сельским врачебным участком на Смоленщине. Шарапов долго молча перебирал фотографии военных лет и, вдоволь наглядевшись на товарищей гвардейцев 45-й, нехотя откладывал снимки в сторону. Но с одним из них никак не мог расстаться. Все поглаживал прокуренными пальцами лихо заломленную кубанку на голове молодого чубастого фельдшера.
И декабрьский мороз, разукрасивший стекла, и фотографии друзей его боевой молодости — Сергея Крылова и санинструктора Василия Пояркова — растревожили память. С ними, молодыми ребятами, Шарапов — кадровый военфельдшер — коротал суровые колпинские дни и ночи и таскал раненых из противотанковых рвов, вылавливал их в Неве. Вернейшего товарища, фельдшера Сергея Крылова, потерял на Тосне-реке, потом его самого ранило. Под Синявином погиб Василий Поярков.
Шарапов зажмурился. Провел жесткой худой ладонью по влажному лбу, облизнул обветренные губы, внезапно ощутив на них горький привкус соли.
— Не верю, что с годами стирается память, — сказал мне Шарапов глуховатым голосом застарелого курильщика, кроша побелевшими пальцами папиросу. — Смотря какая. Разве их забудешь…
В 1971 году на встречу фронтовиков 56-й стрелковой дивизии прилетел бывший начальник артиллерии 213-го полка капитан С. К. Хачатуров, и его сразу тесным кольцом окружили однополчане.
— Неужели Хачатуров не признает меня? — сказала мне тихо Валентина Ульянова, — Конечно, тридцать лет — срок немалый.
Узнал ее Сергей Каспарович. Узнал по доброй, мягкой улыбке, темным точечкам на схваченном первым весенним солнцем лице. Узнал, обнял и говорить от волнения долго не мог.
Поезд медленно отошел от перрона Витебского вокзала в Пушкин. За окнами проносились корпуса новых кварталов быстро растущего города на низких купчинских землях. Как было не вспомнить раннюю осень сорок первого, деревянную станцию Купчино, похожую на придорожную корчму, чахлые кустарники, воронки от снарядов, бомбежку. Наш поезд тогда не дошел до Пушкина, и мы с Новиковым шли пешком через совхозный поселок Шушары. Горели дома, по дороге торопливо шли беженцы, толкали тележки с вещами.
…За окнами проплывает платформа станции Шушары. Там, где бушевал огонь войны, теперь вырос красивый поселок, застроенный современными домами.
В вагоне шумно, весело. Бывший шофер медсанбата Юрий Бродель затянул «Тальяночку», и ему подпевают все пассажиры.
Вот и город моей юности, вечно молодой, цветущий город-парк Пушкин, восставший из руин!
Пушкин водружен на свою любимую скамейку. Он говорит нам, пришедшим к нему с цветами:
На обратном пути прохожу мимо больницы имени Семашко. На ее территории выросли новые корпуса. До войны больницу возглавлял известный организатор здравоохранения М. И. Смирнов, давший мне путевку в медицинский институт. Сюда я приходила 17 сентября сорок первого, и ветер кружил в опустевшем рентгеновском кабинете обрывки пленок и шафрановые листья.
В нашем старом доме на Васильевском острове давно нет тех, кто жил и трудился в дни войны во имя грядущей Победы, кто считал дрожжевой суп декабря сорок первого высшим лакомством. В белые ночи из окон льется негромкая музыка, слышатся песни, не похожие на песни нашей юности. Каждому времени свойственны свои приметы, свои мелодии. Иногда прорывается что-то близкое, знакомое. То сосед перебирает струны гитары и поет песню про тесную печурку, огонь и гармонь…
Тогда замирает сердце. Вспоминаю, как, вернувшись с войны, баюкая сына, я пела ему колыбельную на мотив бессмертной «Землянки». С тех волнующих и суровых дней нашей жизни прошло несколько десятилетий, а мне все кажется, что это было вчера…
Подполковник медицинской службы в отставке, кандидат медицинских наук Л. П. Дробинская в 1938 г. окончила 1-й Ленинградский медицинский институт им. академика И. П. Павлова.