— Сводочку по педикулезу, Дмитрий Николаевич, я вам приготовлю, — сказал, хитровато улыбнувшись, старший врач. — И котлетками из конины тоже угощу. Жду вас обоих на обратном пути.
Котлеты из конины осенью сорок первого — это что-нибудь да значит! Они лучше и сытнее «свиной отбивной», так чудесно изготавливаемой иными поварами.
Сейчас невозможно установить, какому фронтовому остряку принадлежит авторство в названии блюда, приготовлявшегося из картофельных очисток-«отбитых отсвиньи». Но оно хорошо запомнилось и было понятно каждому, кто хоть раз отведал это блокадное «лакомство».
Стояла сырая, холодная беззвездная ночь. Дул резкий ветер, доносил едкий дым. Раздавались одиночные редкие выстрелы. Справа за холмом разгорелось зарево. Насонов постоял на открытом поле и спустился в теплую землянку, протянул озябшие руки к огню, закрыл уставшие глаза… Уснуть бы, проснуться у себя дома, на Петроградской, и узнать, что отсутствие термосов, траншея переднего края, в которой бойцы сидят трое суток без горячей пищи, опухшие ноги и сосущий голод — всего только страшный сон…
Утро выдалось серое, дождливое. Густая мутная пелена прикрыла Верхнее Койрово. Гитлеровцы лениво бросали мины. Насонов и Александров вышли из землянки, пошли по траншеям, перебежали мостик и двинулись по целине. Через несколько десятков метров Насонов обессиленно опустился на камень возле свежей воронки — сильно стучало и болело сердце. Александров присел подле него, снял очки, близоруко осмотрелся и долго протирал стекла куском грязного бинта. Встал, длинный, тощий наклонил голову, прислушался, решительно сказал:
— Знаешь, Дмитрий Николаевич, пойдем отсюда, да побыстрее. Мне это место определенно не нравится. К тому же нас ждет Бартов. Наверное, и сводочки по педикулезу готовы.
Насонов с огромным трудом поднялся. За ним, подгребая землю полами длинной плащ-палатки, двинулся Александров. Когда отошли на порядочное расстояние, позади раздался разрыв. Мина ударила в большой камень.
Через час они добрались до землянки полковой санчасти и убедились, что Бартов — человек слова. Их ожидали и нужная сводка, и график помывок, и сведения о больных поносами, и котелок с котлетками из конины. Но главным итогом прожитого дня было посещение стрелкового батальона, личные впечатления от жизни и быта бойцов в передовых траншеях.
Насонов не был военным и мог в строю, волнуясь, повернуться не через левое, а через правое плечо… Ученый-биолог, он отдался непривычной для него деятельности командира санитарного взвода с творческим горением. Его нелегко было успокоить оптимистическими сводочками. Именно он организовал на мясокомбинате имени С. М. Кирова отличный санитарный пропускник, придал ему несколько дезинфекционных камер и лично руководил санитарной обработкой дивизии, строго следил за тем, чтобы график помывок не нарушался. Дмитрий Николаевич понимал, что в условиях войны, блокады, голода и болезней борьба со вшивостью это борьба за боеспособность частей и подразделений, за возможность выстоять и нанести ответный удар.
Насонова любили и берегли, как могли. Нередко и комбат Сомов, и начсандив Княжский под всякими предлогами задерживали его в медсанбате, и тогда в полки уходили В. Я. Александров и другие медики санитарного взвода.
Насонов с нетерпением ждал своих друзей и помощников и требовал от них наиподробнейшего доклада. Буквально все его интересовало.
Но все же уберечь Насонова не удалось. Во время одного из обстрелов его тяжело ранило неподалеку от мясокомбината. Десятки осколков, перемешанных с землей, впились в тело. Он долго болел, его мучила лихорадка. Когда стал поправляться, его отправили на Большую землю.
Дмитрий Николаевич Насонов вернулся в Ленинград вместе с Победой. Расширились масштабы его исследований. Родился новый институт — цитологии, который он возглавил. Его избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Но в расцвете творческих сил Дмитрий Николаевич Насонов скончался.
Бывший фельдшер медсанбата, ныне профессор Ботанического института, Владимир Яковлевич Александров как-то бросил крылатую фразу: «Мало любить жизнь, надо с ней хорошо обращаться».
Хорошо обращаться с жизнью, по мысли Александрова, вероятно, значило прожить ее одним духом, дерзать, творить.
«Главное — не растеряться!» — приказала себе толстушка Клара, переступая порог кабинета. Военком Василеостровского района, очень усталый, но гладко выбритый, удивленно поднял брови на вошедшую.
— Сто сорок пять, нет — сто пятьдесят, слово даю, сто пятьдесят! — крикнула Клара военкому.
— Какие еще сто пятьдесят? Ничего не понимаю.
— У меня рост сто пятьдесят сантиметров, а меня не берут в ополчение, говорят «маленькая»! Но я здоровая, сильная.
И студентка первого курса Академии художеств Клара Иофик развернула перед военкомом ладони, измазанные краской.
— Я вполне могу носить раненых.
— Ну вот, теперь понятней стало, — откровенно улыбаясь, сказал военком.