И снова медикам — и врачам, и сестрам, и санитаркам пришлось взяться за кирки и лопаты. Вместе со всеми работали начальник и комиссар госпиталя. На ладонях у многих появились пузыри, но их старались не замечать, а когда становилось невмоготу, молча перевязывали друг другу руки и продолжали трудиться. Жаловаться на боль, недомогание по неписаным законам военного времени считалось неприличным. Все понимали, что ссадины, распухшие руки, боль в мышцах уставшего тела ни в какое сравнение не идут со страданиями тех, кто в такой мороз находится под открытым небом на переднем крае.
Чтобы развернуть госпиталь в течение недели, потребовалось огромное напряжение сил. Работали много, упорно.
К концу шестых суток из тонких труб, выведенных в окна, повалил дымок. Вокруг железных печурок собрались люди, протягивая к огню израненные, отяжелевшие руки. Когда работа завершилась и госпиталь почти подготовили к приему раненых, все особенно остро почувствовали страшную усталость.
Еще много недель подтаивал тонкий ледок под окнами. С отсыревших стен капала вода, но наступило время, когда мало что напоминало о бывшей здесь школе, разве что стоявшая в углу коридора классная доска.
Когда госпиталь на Мартыновской улице вступил в строй, начсанарм приехал туда вместе с членом Военного совета армии бригадным комиссаром И. И. Смирновым. Высокий, широкоплечий, с гладко выбритой головой, Смирнов неторопливо ходил по палатам, беседовал с ранеными и персоналом.
— Вы просто здорово поработали, — сказал госпитальным работникам бригадный комиссар. — Большое вам всем спасибо. Военный совет верит, что ваш госпиталь станет образцовым медицинским учреждением.
Смирнов спросил у меня — укомплектован ли госпиталь медицинскими кадрами, аттестован ли командный состав. Узнав, что с кадрами пока благополучно, он, приветливо простившись, уехал, пообещав ускорить присылку госпиталю недостающего инвентаря и дополнительных пайков для хирургических бригад.
В госпитале были хорошие врачи и сестры, но не хватало опытной старшей сестры — организатора всей работы среднего и младшего персонала. Пришлось мне обратиться в отдел кадров санитарного управления фронта.
— Хорошими старшими сестрами не рождаются. Их воспитывают годами, — назидательно сказал мне в отделе кадров военврач второго ранга М. Е. Буркат. — Но ничего, потерпите немного, постараюсь помочь. А сейчас в резерве нет ни одной подходящей кандидатуры.
Разыскиваемая старшая сестра госпиталя неожиданно нашлась буквально через несколько минут после того, как я вышла из Инженерного замка. В высокой, сутуловатой женщине в подшитых валенках и темном платке, медленно идущей мне навстречу, я признала жительницу Пушкина, бывшую старшую сестру больницы имени Семашко Антонину Васильевну Сергееву, замечательного организатора, приветливого, доброго человека и неутомимую общественницу. Антонина Васильевна, как оказалось, только что выписалась из больницы — тяжело болела дистрофией. Она с радостью приняла мое предложение работать в полевом госпитале. Мы тут же вдвоем вернулись в санитарный отдел. Буркат немало удивился нашему появлению, выслушал меня, недоверчиво поглядывая на расхваливаемую мною бледную ослабевшую женщину, но дал «добро».
Через два часа Антонина Васильевна отдыхала в моей комнатушке в селе Рыбацком, пока я мучительно думала, чем накормить дорогую гостью.
— Хотите повидать Костюкова? — спросил меня Кондратьев, когда я привезла в госпиталь Сергееву. — Паренек поправляется. Кто-то проболтался, что отец его был в госпитале. Теперь все допытывается, куда его перевезли и жив ли он. Придется перед выпиской сказать ему правду.
Вместе с Кондратьевым и Лицинской мы прошли в палату.
Я сразу узнала юного Костюкова, худенького мальчика с длинной шеей и огромными бездонными глазами взрослого человека. Он доверчиво улыбнулся начальнику госпиталя и врачу Лицинской, а на меня посмотрел с каким-то недоумением — это еще кто сюда явился?..
— Ну, Ленин, как твои дела? — спросил Кондратьев, приподняв край наклейки на его животе. — Живот мягкий, еще держится небольшое воспаление на коже, но оно скоро пройдет. Покажи язык. Отлично! Как нога, отмороженный палец?
— Болит нога, особенно по ночам. Все больше палец. Да еще болят места уколов, вот здесь, — сказал сердито Леня и нахмурился, — Здорово колют сестры! Живого места скоро не останется.
— Ну, Ленечка, ты мне сегодня определенно нравишься, хотя и стал ворчуном. Дело идет к выздоровлению. Еще немного, и выпишем в батальон выздоравливающих. Да, кстати, сколько тебе лет? Я что-то позабыл.
— Восемнадцать, — не очень уверенно ответил Костюков. Лицинская улыбнулась и отвернулась к окну.
— А если правду? — Кондратьев снял очки, посмотрел вначале на него, а потом на меня, близоруко щурясь.
— Сказал восемнадцать — и все. — Леня стал заметно волноваться. Помолчав, добавил поспешно: — Может, и нет восемнадцати, так вы что, домой пошлете? Все равно убегу на фронт.