— На территории больницы, — сказал он, — есть заброшенный сарай. Дверей, правда нет, стены и крышу в нескольких местах пробили осколки. Но это не беда. Если все дружно возьмемся, то и в сарае оборудуем хорошие палаты.
На следующий день работа закипела.
…Вместе с начальником госпиталя обхожу помещения. Стали прибывать санитарные машины с ранеными. Наше внимание привлек лежавший на носилках молодой боец в длинной шинели, залитой кровью. Сестры поспешно его раздевали. На животе, слева под ребрами, мы увидели небольшую грязную ранку, из которой вытекала тонкой полоской темная кровь. На бледном юном лице блестели капельки пота, губы дрожали. Боец с трудом назвал свою фамилию: Костюков. В карточке год его рождения был записан неразборчиво — не то двадцать пятый, не то двадцать третий…
Дежурный врач Лидия Ивановна Лицинская, начальник госпитального отделения, быстро заполнила историю болезни, вложила в нее направление из полкового медпункта — так называемую карточку передового района. Кондратьев распорядился срочно отправить Костюкова в операционную и пригласил меня присутствовать при операции.
Я задержалась в приемно-сортировочном отделении, куда пришла еще одна санитарная машина. На носилках лежал тяжелораненый из 125-й дивизии.
Удивительное совпадение! Опять Костюков! Только возраст не тот. Год рождения 1902-й, ранен в живот утром. Доставлен вечером. На посеревшем лице нездоровым блеском горели глаза. Губы запеклись. Температура 39 градусов. Под повязкой, лежавшей на животе, мы увидели обширную грязную рану.
Узнав, что только что приняли в госпиталь Костюкова Леонида, старый солдат заплакал. Это был его единственный сын.
— Так и не довелось нам встретиться, — сказал он, едва шевеля губами. — Парнишку, доктор, спасайте. Ему еще нет и шестнадцати. Он только ростом велик, а так — мальчишка. Из дома убежал, годы себе прибавил.
— Все будет хорошо, — ответила мягко Лицинская, — Спасут вашего сына, обязательно спасут. Не тревожьте себя. И вам поможем.
А когда мы шли в операционную, сказала подавленно:
— Как причудливо переплетаются людские пути-дороги!
К тесной комнате, служившей госпиталю операционной, над Леней Костюковым склонились врачи. Он спит под эфиром. Ему переливают кровь.
Спал и не знал Леня, что за тонкой перегородкой, отделяющей предоперационную от небольшой палаты, умирает от перитонита его отец. Умирает с надеждой, что сын останется в живых.
— Начинайте, Анатолий Петрович, — тихо сказал Фрадкин и покрепче заколол стерильную простыню вокруг раны.
Быстрым уверенным движением Кондратьев сделал разрез. Хирурги перевязали сосуды, чтобы кровь в брюшной полости не мешала дальнейшей операции.
— Похоже, что ранена селезенка, — опять тихо сказал Фрадкин.
Селезенки почти не было. То, что от нее осталось, удалили. На стол операционной сестры легло множество мелких острых осколков, найденных в брюшной полости. Петля за петлей проверен весь кишечник. На нем ни царапины. Кровотечение надежно остановлено.
— Паренек выживет, — уверенно говорит Кондратьев. — С момента ранения прошло не более трех часов. Кровопотерю мы восполнили. К счастью, кишечник не поврежден. Как жаль, что Костюков-старший безнадежен…
Хирург снимает перчатки и помогает сестре переложить больного на каталку.
За окном крутит метель, в окна задувает ветер.
В работе хирургической бригады наступает короткий перерыв. Мы идем в соседнюю комнату, где на высокой чугунной печке кипит большой чайник.
Врач автохирургического отряда Ф. М. Беленицкая, смуглая красивая женщина, заколола вьющиеся каштановые волосы, умылась студеной водой и, облегченно вздохнув, села на табурет у стола.
Фрадкин снял колпак с густо посеребренных волос, не торопясь налил кружку чаю, извлек из нагрудного кармана огрызок сахара, завернутого в марлю, и осторожно его надкусил. Посмотрел на остаток, подумал, бережно завернул и опять спрятал в карман. Дальше пил «вприглядку».
Кондратьев скрутил длиннющую «козью ножку» набил ее табаком, глубоко затянулся. После нескольких затяжек закашлялся. На платке показалась кровь.
— Ну и безобразник же вы, Анатолий Петрович, — рассердился обычно сдержанный и тактичный Фрадкин. Разве с вашим то здоровьем можно курить, да еще всякую там «баранью лапку»…
— Это не «баранья лапка», Григорий Михайлович, а «козья ножка», — улыбнулся Кондратьев, продолжая надсадно кашлять. — Это я от эфира кашляю. А табачок замечательный! Бодрит! А вот и повар. Он принес нам подкрепление.
В комнату, прихрамывая, вошел средних лет солдат Голубев в белой курточке и колпачке и поставил на стол котелок с пшенной кашей, ложки, миски. Он был высок, худ. Впвлые щеки, лоб, кисти рук покрывали темно-бронзовые пятна.
— Кушайте, товарищи врачи — каша очень вкусная.
Все потянулись к столу, жадно втягивая дразнящий запах пищи. В это время под окнами раздались гудки. Вновь подошли машины с ранеными.
— Вот и отужинали, — сказала Беленицкая. Врачи быстро допили чай и, не прикоснувшись к каше, разошлись — кто в приемно-сортировочное отделение, кто в операционную.