Минут через сорок добрались до той части противотанкового рва, что расположена севернее Красного Бора, между Московским шоссе и Октябрьской железной дорогой. Первым в ров скатился Крылов и коротко свистнул. Санинструктор и санитар последовали за ним. Мигающий свет фонарика осветил прижавшихся друг к другу раненых. Послышались приглушенные возгласы и стоны.
— Помогите, совсем помираю, ноги не чувствую!
— Пить дайте, дышать нечем…
— Заждались, полдня лежим!
— Санитар, чего стоишь! Помоги подняться!
Военфельдшер вынул из сумки повязки и пузырек с жидкостью. Пошарив, он из какого-то тайника вытащил шину, оставленную прошлой ночью, и привычными ловкими движениями стал накладывать повязки. Посмотрев на светящийся циферблат, Крылов озабоченно рассудил: «Десять часов. Всех сразу не забрать».
— Берите двух тяжелораненых и уносите, — приказал он санинструктору и санитару. — Я останусь здесь до вашего возвращения. Не задерживаться. Понятно?
Все ясно, товарищ военфельдшер, — ответил Овчинников и, обращаясь к санитару, распорядился:
— Лешка, бери раненого и клади на плащ-палатку, да прихвати автомат. Да не бойся ты, слышишь? Ползи смело за мной, а я потащу вон того. — И он показал рукой на бойца с окровавленной повязкой на лице.
Обратный путь был более долгим и опасным. Приходилось ползти медленней, дышать было тяжело. Санитарная сумка, автомат, лямки плащ-палатки оттягивали плечи. Раненые нет-нет да и стонали от острой боли.
Наконец добрались до цели. За поваленным, засыпанным снегом деревом их ждал санитар с небольшой повозочной на колесах.
Тут только санинструктор Овчинников разглядел того, кого тащил, и от изумления невольно отшатнулся.
— Так это же Илья Иванцов из разведроты, — воскликнул он. — Илья, ты слышишь меня, узнаешь?
Раненый в ответ глухо застонал, в горле у него заклокотало. Овчинников почувствовал, как спазмы сжали ему горло.
— Коли жив буду, обязательно отпрошусь проведать. — И он с мужской неловкостью провел рукой по колючей щеке Иванцова. И вдруг ему мучительно захотелось узнать, где они, эти безусые парни и бородатые отцы семейства: вытащенные им и его товарищами из траншей и оврагов, из разбитых танков и машин в такие вот ночи и дни, когда, казалось, в целом мире нет ничего, кроме пурги и трассирующих пуль. Боясь расчувствоваться, Овчинников стал гнать от себя столь не ко времени возникшие мысли. Быстро откинув полог палатки, он отстегнул флягу и глотнул из нее без всякого удовольствия, потом вытащил потертый кисет и смастерил замысловатую самокрутку для себя, а вторую, поменьше, для санитара. Тот с опаской посмотрел на своего сумрачного товарища, но отказаться не посмел. После неловкой затяжки закашлялся.
— Эх ты, Лешка, Лешка! Совсем теленочек! Ладно, брось ее к черту! На лучше, подкрепись. — И он протянул санитару краюху хлеба и кусочек сахара.
— Не возьму я, товарищ старшина. Ешьте сами.
— Не возражай, парень, бери, коль приказывает старший.
Выждав несколько секунд и убедившись, что Леша принялся закусывать, стал рассказывать:
— А знаешь ли ты, браток, что впереди противотанкового рва, где мы только что с тобой были, в сорока метрах от гитлеровцев, под железнодорожной будкой окопались наши солдаты! Их прозвали федосеевцами — по имени ихнего лейтенанта. Как стемнеет, к ним ползут подносчики пищи и наши медики. Днем туда никак не добраться, да и ночью очень опасно — легко сбиться и прямо во вражескую траншею загреметь. А приползут наши к федосеевцам, накормят, напоят, перевяжут и, кого надо, на себе потащат назад. И кто все это делает, знаешь? Головой качаешь — неизвестно тебе. Так я скажу. Санитары эти — не хлопцы, как мы с тобой, а девчонки. Одну, помню, звали Машей, других Надей, Ниной… Вот только фамилии их позабыл, — сокрушенно покачал головой старшина. — Вот такие дела, браток. Девчонки эти на поверку оказались и смелее, и выносливее, и хитрее нас, мужиков. Ни черта не боятся!
Внимательно всмотревшись в худого бледного санитара, Овчинников, застегивая полушубок, вдруг предложил ему:
— Устал ты чертовски. Может, взять вместо тебя кого другого? По-первости достаточно и одного раза.
— Что вы, товарищ старшина! — испуганно воскликнул санитар. — Разрешите мне пойти вместе с вами.
Усталые чистые глаза паренька впились в Овчинникова и смотрели просительно.
— Ну, коли так, пошли…
…Овчинников, закончив свой рассказ, встал, оправил гимнастерку, пригладил желтую и красную нашивки за ранения, провел сильной, широкой ладонью по коротко остриженным волосам.
— Пришел я проведать дружка: как он здесь? Да, видно, возвращаться придется, не повидавшись. Порядки здесь строгие. Надо успеть поспать часок-другой и ночью идти в роту.
Я пошла к заместителю начальника госпиталя военврачу Ц. А. Облонской. Сердечная, приветливая, она вышла к старшине и сама отвела его в палату, где лежал Иванцов. В большой комнате стояло двенадцать коек. На всех лежали раненые с повязками на лицах. Медицинские сестры Ираида Шур и Анна Ивановна Роосон, держа чайники в руках, кормили раненых — осторожно вливали в чуть приоткрытые рты теплое молоко, чай.