Операция шла напряженно. Грекис и ассистировавший ему Либов зашили рану легкого и не сразу нашли в диафрагме небольшое рваное отверстие, пробуравленное мелкими осколками.
Прошло десять дней, и политрука, доставленного в медсанбат в состоянии, близком к клинической смерти, поставили на ноги, возвратили к жизни во фронтовом Колпине, в сотнях метров от передовой. И вот новое ранение 23 февраля на госпитальной койке в медсанбате. Политрук потом долечивался в одном из армейских госпиталей, навсегда сохранив чувство огромной признательности ко всем, кто принимал участие в его судьбе.
Проведя весь день в Колпине, вечером я отправилась на машине с ранеными в Ленинград, на улицу Льва Толстого, в Первый мединститут. Меня просили приехать на торжественное собрание, рассказать о питомцах института, с которыми довелось встречаться на фронтовых дорогах.
В историческом зале имени Ленина, насквозь промерзшем, сидели преподаватели института и студенты, надев на себя все теплое, что каждый из них имел. Собрание вел крупный мужчина с седеющей копной волос и открытым, приветливым лицом — профессор И. Д. Страшун, известный историк медицины, старый большевик, назначенный директором института вскоре после начала войны.
Среди знакомых врачей, занявших места в президиуме собрания, сидела небольшая остроносенькая женщина, закутанная поверх пальто в большой белый оренбургский платок. Я ее никогда раньше не видела. На маленьком худом лице выделялись умные проницательные глаза под припухшими веками.
Я рассказала собравшимся, в каких условиях работают в Колпине воспитанники института, о своих многочисленных встречах с врачами и выпускниками института Аграчевым, Гультяевым, Марковым, Кавериной, Рухманом, Резниковым. О студентках — сестрах медсанбатов Вязьменской, Пеньковской, Любимовой, Славиковской, которые отказались вернуться к прерванной учебе, считая, что их долг быть на фронте, разделять с товарищами и горечь больших страданий и теплоту боевого содружества.
— Где бы ни служили врачи Первого мединститута, — говорила я, — в стрелковых, танковых частях, в авиации или на флоте, они честно и достойно представляют родной институт. Многие уже награждены орденами и медалями.
Сказала и о том, что наши врачи с гордостью повторяют имена своих учителей, стремятся походить на них и внести свою, пусть малую, лепту в коллективный опыт военной медицины.
Вечер закончился поздно. Я зашла в клинику госпитальной хирургии, где работала до войны. В палатах и коридорах полумрак. Всюду больные и раненые. Холодно и голодно.
Странно все-таки устроено наше сознание. Почему-то в настуженном рентгеновском кабинете мне вдруг вспомнилась вступительная лекция одного профессора на третьем курсе.
— Что такое здоровье? — спросил он у аудитории.
Мы вежливо промолчали.
— Это изоония, изотермия, изоосмия, — глубокомысленно и учено сказал профессор.
Нам стало не по себе. Что-то очень неясно…
— Что такое болезнь? — спросил опять профессор и сам ответил: — Это такое состояние, когда нарушается соотношение между изоонией, изотермией и изоосмией…
…Интересно, какая у меня сейчас изоония и изотермия да еще изоосмия?
Знобит от холода и усталости. Тошнит от голода. Ломит затылок и болит голова. И очень хочется побыстрее вернуться в армию, в село Рыбацкое.
Я вышла на Карповку, подошла к большому эвакогоспиталю и около двенадцати ночи вернулась на санитарной машине к себе, где меня поджидали Наташа, чай, комочек каши и черный сухарь.
Из того памятного вечера навсегда сохранилась еще одна волнующая встреча. После окончания торжественного собрания ко мне подошла незнакомка из президиума и, улыбнувшись, спросила — пишу ли я?
Я ответила, что кое-что записываю, собираю письма военных лет, фотографии военных медиков.
— Обязательно пишите, — сказала мне женщина в платке. — Все, что вы говорили, чрезвычайно интересно. Потом о днях блокады люди будут собирать сведения по крупицам. Я тоже немного пишу… Заканчиваю поэму. Она будет называться «Пулковский меридиан». Это о Ленинграде, о блокаде. Когда она будет закончена и опубликована, я подарю ее вам. Я беру с вас слово обязательно писать. До свидания! Мы еще свидимся!
Как читатель догадался, «женщиной из президиума» была известная поэтесса Вера Михайловна Инбер. Потом я узнала, что она была женой профессора И. Д. Страшуна и всю блокаду жила в Ленинграде.
Вера Михайловна выполнила свое обещание и подарила мне «Пулковский меридиан» — героическую поэму о героическом времени.
Приближалась долгожданная весна сорок второго. Она принесла надежду, что солнышко если не накормит, то согреет измученных непосильными тяготами ленинградцев. Под его лучами исчезли снежные траншеи, укрывавшие раненых, и легли рядом с пароконными повозками теперь непригодные для работы легкие лодочки-волокуши.
Но весна принесла не только тепло. Весна забрала остаток сил. К началу марта почти у каждого третьего бойца кровоточили десны, на теле у многих появилась мелкая темная сыпь, опухли и болели, как у стариков, коленные суставы. Это была цинга.