<p>Я был бы очень счастлив видеть Вас завтра у себя (Каретный ряд, д. Маркова, против театра "Эрмитаж", вход с улицы) около 8 час. вечера.</p>Соберется кое-кто из лиц, интересующихся новым направлением в нашем искусстве.
С почтением
К. Алексеев
<p>236*. Вл. И. Немировичу-Данченко</p>
Сентябрь (до 26-го) 1906
Москва
Дорогой и милый Владимир Иванович!<p>В теперешнее время нельзя ссориться. Простите меня.</p>Я, больше чем кто-либо, ненавижу в себе тот тон, который я не сдержал в себе вчера. Он оскорбляет и унижает прежде всего – меня.<p>Я искренно раскаиваюсь и еще раз извиняюсь.</p>У меня две причины, смягчающие мою вину.<p><emphasis>Первая. </emphasis>Нельзя после самого трудного акта вызывать на объяснения артиста, у которого нервы превратились в мочалу.</p>Вторая. Я не могу примириться со всякой оплошностью или нерыцарским поступком театра. Когда мне бранят театр чужие люди, а я знаю, что они правы, и не могу заставить их молчать или обличить их во лжи,- я страдаю больше, чем кто-нибудь Другой, так как мне особенно важно, чтоб наш театр был не только художественным, но и в высокой степени культурным и корректным. Без этого он теряет половину цены для меня.<p>Когда мне кажется, что Вы в качестве директора делаете ошибку, я страдаю самым настоящим образом и не сплю ночей напролет и злюсь на Вас больше, чем на кого бы то ни было другого. Что это, признак любви или недоброго чувства?</p>Отвечу Вашим же примером: "Мать, которая бьет своего ребенка, сунувшегося под трамвай, выказывает высшую степень любви, а не ненависти".<p>Я Вас люблю, как очень немногих, и потому часто бываю слишком требователен, так как мы с Вами встречаемся только в деле, где слишком много поводов для столкновений.</p>Простите, но не истолковывайте мою нервность неправильно. Обнимаю и извиняюсь. Очень бы хотел, чтоб это письмо прочли те, кто были вчера свидетелями злосчастной сцены.
Ваш К. Алексеев
<p>Плохо пишу, но и сегодня виноват второй акт "Горя от ума".</p>237*. В. В. Котляревской
Начало октября 1906
Москва
<p>Дорогая Вера Васильевна!</p>Единственное время для переписки с друзьями – это антракты между актами во время спектакля. Простите за бумагу и почерк. Дюма сказал: "Когда все ругают, это еще не значит, что плохо. Когда все хвалят – это, наверно, банально. Когда одни ругают, а другие хвалят – это успех". Пресса вся поголовно ругает, публика в спорах доходит до драки. Значит – успех. Сборы [спектакль] делает полные по 5 раз в неделю. Мы сами считаем постановку весьма удачной, хотя, конечно, нельзя требовать, чтоб на все 30 ролей были в труппе подходящие исполнители. Я играю роль с удовольствием, хотя не люблю ее1, но выхожу перед публикой с омерзением. Вы не можете себе представить, с каким злорадством и недружелюбным чувством относится к нам московская публика после заграничной поездки и успехов. Этот неожиданный результат – чисто московский. Очень маленькая группа гордится нами. Вся остальная масса жирных тел и душ ненавидит за успех и с иронией называет "иностранцами". Пресса не поддается описанию. Она нагла, нахальна и лжива до цинизма. Чтоб сильнее оклеветать, она чуть не вторгается в частную жизнь. Сборы берем потому, что каждому лестно покритиковать и блеснуть своим знанием "Горя от ума". Словом, замечаю такую ужасную перемену в публике, что начинаем подумывать о перемене города. Лучше всего в московскую дыру заезжать на десяток спектаклей и драть по 20 руб. за первый ряд. Тогда будут уважать. Меня за Фамусова, конечно, оплевали, но очень уж я стал презирать публику и русских умников 2. Глупее нет этого сорта людей.<p>Она – надула – на днях появилась у рампы и дьяконским голосом кричала: "Станиславский". Очень подурнела, а голос хорош. Весь секрет в том, что к ней неистово идет загар. Недаром же она по целым дням валялась на песке под солнцем. Теперь загар сошел, и я обманут <sup>3</sup>.</p>Целую ручки. Нестору Александровичу низко кланяюсь.
