Целую ручки Вере Васильевне.<p>Скажите ей, что недавно я прочел те самые записки<sup>1</sup>, которыми я измучил ее, и так они мне не понравились, так я искренно пожалел ее. Должно быть, мне предстоит участь Пенелопы: летом писать, а зимой уничтожать написанное.</p>Всем милым петербургским друзьям – поклоны. Мысленно обнимаю Вас и крепко жму руку.
Сердечно преданный
К. Алексеев
<p>Жена шлет поклоны.</p>27 окт. 906. Москва<p>Простите, что так поздно отвечаю на Ваше внимание. Очень, очень был занят.</p>240. С. А. Найденову<p>Суббота</p>
Октябрь 1906
Москва
Дорогой Сергей Александрович,<p>рядом лежит только что проглоченная пьеса<sup>1</sup>.</p>Пишу под самым свежим впечатлением. Ничто не переварилось, не улеглось…<p>Пишу, потому что хочется писать от большой радости.</p>Чувствую, что Вы написали прекрасную пьесу.<p>Чувствуется в ней мастер, темперамент, талант, сила, что-то большое… и я счастлив за Вас и за русский театр.</p>Впечатление большое и, конечно, подавляющее. Попробую описать это впечатление.<p>После первого акта – увлекся пьесой. Влюбился в сводню и испугался…</p>Как показать на сцене весь этот реализм, доходящий до цинизма, может быть, недопустимого на сцене2. И сейчас, не скрою от Вас, я в недоумении: как играть первый акт перед московской публикой. Скажу еще откровеннее – не знаю, для чего этот реализм необходим пьесе (может быть, это наивно, и такие сомнения происходят оттого, что я не литератор, не легко и не сразу разбираюсь в замыслах автора).<p>Я не люблю Вашего излюбленного героя меблированных комнат или Максима ("Кто он?"). В первом акте в Артамоне я узнал старого знакомца, который опять заныл и опять носится с самим собой <sup>3</sup>. Я не обрадовался ему… Я примирился с ним ради последней сцены со сводней <sup>4</sup>.</p>В других актах я с радостью увидал, что Артамон гораздо крупнее Максима. В нем почувствовался нелепый русский богатырь, который ничего не сделает, но которого можно любить за его, хотя и бессмысленную, ширину. И он стал мне симпатичен. К концу я даже полюбил его.<p>В помойной яме заселенного дома много трогательной поэзии и много пошлости. Я вспомнил слова Антона Павловича, сказанные об Ибсене: "Слушайте… у него же нет пошлости. Нельзя же так писать пьесы".</p>Искание солнечных пятен в садике, кусок ночного неба, эта свадьба и венчание, вся роль Елены, финалы 3-го и 4-го актов и проч. и проч.- все это чудесные проявления настоящего, сочного таланта.<p>Пьеса закончена блестяще, а это такая редкость… Финалы первого и второго актов – не понял… Казалось, что не хватает какого-то одного слова.</p>Письмо сумбурно, как сумбурно бывает первое впечатление.<p>Пишу без всякой цели и отлично понимаю, что ничего важного не способен теперь сказать. Я рад и потому хочу поделиться с Вами моим чувством. Поздравляю, обнимаю.</p>Искренно преданный и любящий
К. Алексеев
<p>241. Л. М. Леонидову</p>
3 ноября 1906
Москва
Многоуважаемый<p>Леонид Миронович,</p>я не хочу писать Вам ответ в тоне Вашего письма1. Я беру совершенно противоположный тон.<p>Вместо ответа по пунктам я пишу шире и рассматриваю вопрос подробнее. Из второго письма Вы получите ответы на все Ваши вопросы, за исключением одного, а именно: как вам разделиться между "Брандом" и Метерлинком<sup>2</sup>. Я думал, что Владимир Иванович объяснил Вам этот вопрос.</p>
