На мой взгляд, этот юридический процесс перевернут с ног на голову в самой своей сути – об этом я уже писал. Теперь моя идея до нелепого проста: выдающимся решением был бы отказ от правовых методов в пользу предварительного расследования и установительных методов. Цель должна состоять в наиболее точной объективизации исторических фактов. В конце концов дело закончилось бы не судебным приговором, но точным составом преступления, насколько он может быть установлен. Что дальше?
Я полагаю, Израиль мог бы объявить, что не собирается выносить приговор. Преступление находится за пределами правовой юрисдикции одного государства. К тому же в таком случае Израиль вынес бы собственный приговор по делу, природа которого совершенно другого порядка. Оно касается всего человечества, Израиль предоставил и состав преступления, и самого преступника, – но кому? ООН? Возможные последствия: никто не захочет с ним разбираться, что тяжелым грузом может лечь на ООН и привести к определенным трудностям в отношении общественных представлений о справедливости и человеческом достоинстве. Тогда ООН попробует выбраться из этой ситуации, обратившись к судебным возражениям.
Прежде приговоры побежденным, вынесенные победителями после войны, рассматривались как политические акты и были отделены от правовых. Так было в случае немецкой расследовательной комиссии 1919 года по делу о «военных преступниках», после того как западные державы отказались от независимого расследования, которое предполагало раскрытие архивов обеих сторон1. Сфера политики не поддается описанию в понятиях права (англосаксонская попытка их объединить ведет к самообману, который скрывает основополагающий принцип политического существования). В случае с Эйхманом речь идет не о том измерении, что обладает так называемым политическим достоинством, по сути своей превосходит право и переплетено с тканью судьбы. Дело в чем-то другом, ничтожном, но имеющем для человечества в его нынешнем состоянии первостепенное значение. В нем нет достоинства, но ради истины и ясности его необходимо извлечь из исключительно правовых рамок. В правовом процессе такого значения предпосылки не могут остаться непроясненными.
Но я пишу это потому, что совершенно растерян. Если Генрих придерживается такого же мнения, то он, вместе с Вами, с Вашего согласия, должен внести конкретное предложение и очертить возможные перспективы. Я с этим не справлюсь. Но поскольку Вы вовлечены в дело и берете на себя ответственность репортера, я должен написать Вам обо всем, даже если мои слова покажутся Вам необдуманной глупостью. Я чувствую, что понимаю больше, чем могу выразить с внятной ясностью и в живом порыве, мысли, о которых следует заявить сейчас, до начала процесса, если только в моих словах есть хоть капля истины.
Сердечно
Ваш Карл Ясперс
1. После того как державы-победительницы в Версальском договоре закрепили положение об исключительной вине Германии в разжигании Первой мировой войны, их представители хотели привлечь некоторых немцев, которых обвиняли в совершении военных преступлений, к военному трибуналу. Чтобы этого избежать, немецкое правительство самостоятельно учредило суд над ответчиками.
23 декабря 1960
Дорогой Почтеннейший!
Я оставлю без ответа все темы и вопросы, которых Вы коснулись в письме, и отвечу лишь на вопросы о деле Эйхмана. Мы с Генрихом долго обсуждали оба Ваших письма. Но теперь, когда я взялась за ответ, его нет дома, поэтому пока я оставлю письмо, чтобы он смог добавить свои возражения.
Сперва отвечу на первое – Израиль выставит себя в дурном свете и т. д. В том, что касается правовой основы, я настроена не столь пессимистично, как Вы. Разумеется, Эйхман был похищен, насильственно вывезен и арестован. Но израильтяне могут заявить: мы похитили человека, которому уже было выдвинуто обвинение на первом Нюрнбергском процессе. Тогда он смог избежать ареста. Нюрнбергский суд рассматривал случаи преступлений против человечества. Он был объявлен вне закона –
