У меня есть этюд сада шириной в метр. На переднем плане – маки с островками колокольчиков. Затем оранжевые и желтые бархатцы и, наконец, еще дальше – розовая, лиловая, темно-фиолетовая и красная герань, подсолнечники, фиговые деревья, розовый лавр и виноградная лоза. В дальнем конце сада кипарисы на фоне низеньких белых домиков с оранжевыми крышами. И над всем этим полоска неба нежного зеленовато-голубого цвета. Ты скажешь, что ни один цветок у меня не прорисован тщательно, что это всего лишь мазки, капельки, легкое прикосновение краской – красной, желтой, оранжевой, зеленой, синей, фиолетовой; но впечатление, какое производят эти краски, собранные воедино, на картине точно такое же, как в природе. Возможно, когда ты увидишь эту картину, она тебя разочарует, покажется некрасивой, но я старался передать таким образом радостное, летнее настроение.
Дядя Кор видел эту картину несколько раз и пришел к заключению, что это не более чем мазня.
В настоящее время я работаю над портретом почтальона в темно-синей с желтым униформе. Он чем-то мне напоминает Сократа: небольшой нос, огромный лоб, лысина, маленькие серые глазки, полные, очень румяные щеки, густая борода с проседью и большие уши. Этот человек хорошо известен своими политическими взглядами – он республиканец и социалист, он красноречив и обладает большими знаниями. Его жена родила сегодня ребенка, и потому он буквально светится от счастья.
Мне хочется писать, скорее, такие портреты, нежели цветы. Но поскольку можно писать портреты и заниматься при этом другими сюжетами, то я принимаю любые возможности, которые предлагает мне случай.
Надеюсь, мне удастся написать сегодня новорожденного малыша. У меня также есть еще один сад, но только без цветов – земля, покрытая очень зеленой, только что скошенной травой, серые пучки сена уложены на ней в длинные ряды. Ясень, несколько кедров и кипарисы; кедры желтоватые и круглые, кипарисы высокие и сине-зеленые. В дальнем конце сада – олеандр и небольшой клочок зеленовато-голубого неба. На траве синие тени, отбрасываемые кустарником.
А еще у меня готов потрет зуава в синей униформе с красно-желтыми нашивками и поясом небесно-синего цвета, в кроваво-красной феске с кисточкой. Выгоревшее на солнце лицо, коротко остриженные волосы, оранжево-зеленые глаза смотрят хитро, как у кошки; небольшая голова на толстой бычьей шее. Я показал его на фоне двери звучного зеленого цвета и стены с оранжевыми кирпичами и выкрашенной известью.
Конечно, холст, на который я нанес краску, ценится больше, чем холст, на котором ничего нет. Это, дорогой Бог, все, что у меня есть – мое право писать, мой резон писать – и, верь мне, больше я ни на что не претендую.
И наконец, чего мне это стоило: этот ветхий каркас и мозг, одурманенный от жизни, которую я старался проживать как можно лучше, но все же как мог, и так, как обязан был жить при моей любви к людям.
Моя концентрация становится более интенсивной, а мои мазки все более уверенными.
Так что я могу почти осмелиться пообещать тебе, что моя живопись станет лучше, чем сейчас. Потому что это все, что у меня осталось.
Сегодня я, возможно, начну работать над интерьером кафе, где я засиживаюсь вечерами, при свете газовых фонарей.
Это место известно здесь под названием «ночное кафе» (достаточно обычное для этих мест), оно открыто всю ночь. «Ночные бродяги» находят здесь приют, когда им нечем платить за ночлежку или когда они настолько пьяны, что их не пускают туда. Все эти вещи – семья, родина – возможно, более привлекательны в воображении людей, как мы, кто справляется довольно-таки хорошо без дома, без семьи, чем тех, кто живет в иной реальности. Я часто чувствую себя странником, чей путь лежит куда-либо, в какой-либо пункт назначения.
И когда я думаю, что этого пути, этого места назначения не существует, это представляется мне вполне разумным и похожим на правду.
Вертикальный рисунок с деревенским садиком я считаю лучшим из трех больших. На другом рисунке, где подсолнечники, изображен небольшой сад перед общественными банями. Третий, горизонтальный, – тот, что я рисовал с сада, с которого написал и несколько масляных этюдов.
Под голубым небом оранжевые, желтые, красные пятна цветов приобретают замечательную яркость, а в прозрачном воздухе неуловимо присутствует нечто более блаженное и мягкое, в отличие от севера.
[ «Сеятель» и другие рисунки] – это наброски, сделанные с этюдов маслом. Думаю, этюда полны интересных идей, но им недостает ясности мазка. Это еще одна причина, почему я чувствовал потребность нарисовать их.
