О! Солнце здесь столь прекрасно в разгаре лета. Оно ударяет в голову, и, нет никаких сомнений, что от этого можно сойти с ума. Но с тех пор как я здесь, я просто наслаждаюсь им.
Я думаю декорировать мою мастерскую полудюжиной изображений подсолнечников, я планирую написать их желтым хромом, разложенным на оттенки, они будут выглядеть, словно вспышка на различном фоне – от голубого до бледно-зеленого к королевскому синему, обрамленные в тонкие деревянные рамки, окрашенные оранжевым свинцом.
Это будет эффект наподобие витражей в готических соборах.
Иногда, дорогой брат, я знаю столь точно, что хочу. Я вполне могу обойтись без Бога как в жизни, так и в моей живописи, но то, без чего не могу обойтись, это нечто более значительное, чем я сам, это вся моя жизнь – сила творчества.
И когда человек физически лишен этой силы, когда он рождает мысли, а не детей, он тем не менее остается частью человечества.
Мне хочется сказать своей картиной нечто утешительное, точно так же, как это делает музыка. Мне хотелось бы писать мужчин и женщин так, чтобы в них присутствовало нечто вечное, что в прошлом символизировал нимб и что сегодня мы передаем при помощи сияния как такового, при помощи вибрирующего колорита.
Портрет, созданный таким способом, не будет подражанием Ари Шефферу[4], потому что он написан на фоне неба, как в его «Святом Августине». Ведь Ари Шеффер – посредственный колорист.
Он скорее будет соответствовать тому, что предпринял и достиг Эжен Делакруа в «Тассо в темнице» и других картинах, представляющих реального человека. Разумеется, портреты – портреты с мыслью, с душой модели – вот то, что, я уверен, обязательно должно появиться.
Именно потому, что на меня давят материальные трудности, результатом которых стали напряженные отношения с хозяином моей гостиницы, я решил рассматривать их позитивно. Хотя хозяин и не из плохих людей, я заявил, чтоб он возвращал обратно мои деньги, которые я до этого ему уплатил за свое захудалое житье в его заведении, и что я готов написать его гостиницу и кафе несколько раз, дабы вернуть свои деньги. К великой радости хозяина, почтальона, которого я уже нарисовал, ночных бродяг и моей собственной, я три ночи напролет писал в кафе, а спал днем.
Я часто думаю о том, что ночь более оживленна и более насыщенна красками, нежели день. На то чтобы вернуть мои деньги, потраченные на житье в гостинице, продав хозяину эту картину, я не рассчитываю, потому как картина эта – одна из самых уродливых, что я писал до сих пор. Она подобна «Едокам картофеля», хотя и отличается от нее.
В ней, используя зеленый и красный, я пытался выразить страсти, раздирающие человечество.
Комната кроваво-красного и глухо-зеленого цвета с зеленым бильярдным столом. Четыре лимонно-желтые лампы, излучающих оранжевый и зеленый свет. Всюду столкновение и борьба предельно контрастирующих друг с другом красного и зеленого. В фигурах бродяг, спящих в мрачной и пустой фиолетово-синей комнате. Кроваво-красный и желто-зеленый цвет бильярдного стола контрастирует, например, с нежно-зеленым цветом прилавка, на котором стоит букет розовых цветов.
И посреди этого адского пекла белая одежда хозяина кафе, который наблюдает за происходящим, становится лимонно-желтой и светящейся бледно-зеленой.
В моей картине «Ночное кафе» я попытался выразить чувство того, что кафе – это место, где можно погибнуть, обезуметь или совершить преступление. Я пытался выразить всепоглощающую тьму с помощью контрастов нежно-розового, кроваво-красного, винно-красного и нежно-зеленого и зеленого веронеза; и это адское пекло – контрастами звучного зелено-желтого, сине-зеленого и зеленовато-желтого.
Я купил зеркало довольно хорошего качества, чтобы иметь возможность писать самого себя, за неимением модели: ведь если научусь передавать колорит моей собственной головы, а это непросто, я могу писать головы крестьян, как мужчин, так и женщин.
Я считаю довольно интересной идею писать ночные сцены и ночные эффекты прямо на месте, ночью. На этой неделе я не делал ничего, а только писал, делая небольшие паузы для сна и приема пищи. Мои сеансы длились по двенадцать или по шесть часов и т. д., после чего я спал также часов по двенадцать.
У меня нигде еще не было такой благоприятной возможности для работы, как здесь, где природа так потрясающе красива. Все сущее здесь покрывает небесный купол восхитительно синего цвета и солнце, всюду разливающее лучи светлого зеленовато-желтого цвета, это нежное и красивое сочетание небесно-голубого и желтого, как на картинах Вермеера. Я не могу это описать, но это настолько меня поглощает, что я чувствую себя свободным и забываю о каких бы то ни было правилах.
Это истинно, что импрессионизм – это в какой-то мере возрождение Эжена Делакруа, но в своей интерпретации действительности импрессионисты и Делакруа расходятся и даже непримиримы. Импрессионисты не создадут доктрину, которой будут следовать будущие поколения.
