Узнав, что на рождественский обед они едут в Эденбридж, Руби распустила старые кашемировые кардиганы, откопанные на чердаке Ванессой, и связала мужчинам шарфы. Они заявили, что в восторге от подарков, а Ванесса с дочерьми, в свою очередь, восхитились изящными кружевными шалями, которые она связала из халата тонкой овечьей шерсти, принадлежавшего когда-то сэру Николасу. В ответ она, к своему удивлению, получила в подарок авторучку от Кача, алмазную брошку от Ванессы, бутылку десертного вина «Сотерн» от Гарри и экземпляр «По ком звонит колокол» от Ви и Беатрис.
Последний подарок, который она открыла, был от Беннетта, и у нее, когда она его увидела, перехватило дыхание. Маленькая картина маслом, размером не больше листа бумаги для пишущей машинки, с видом на собор Святого Павла с берега Темзы. Огромный купол собора чуть не терялся в тумане дождливого дня.
– Я думаю, художник стоял на мосту Блэкфрайарс, – сказал Беннетт. – Но картина написана до строительства железнодорожного моста, значит, где-то около тысяча восемьсот пятидесятого года или даже раньше. Продавец больше ничего и не знал, а подпись мы не смогли разобрать. Так или иначе, надеюсь, она вам нравится.
– Нравится. Очень. – Руби могла бы сказать гораздо больше, но умолкла, чтобы не смутить их обоих. – Спасибо.
Когда все получили свои подарки, наступило время обеда, и они направились в столовую и там заняли места за просторным столом. Его полированная поверхность не была закрыта скатертью, но напротив каждого стула лежали кружевные салфетки, а в центре стоял в сверкающей хрустальной вазе букет хризантем. Тяжелые серебряные приборы лежали по сторонам бело-голубых фарфоровых тарелок, а над накрытыми блюдами поднимались аппетитные запахи.
Гарри устроил роскошный пир: жареный фазан, присланный родственником, имеющим охотничий домик в Шотландии, жареная картошка и брюссельская капуста с пугающим количеством бекона, приготовленные кухаркой. И, наконец, рождественский пудинг с тертыми яблоками, морковью и горсткой драгоценного изюма, и все это как следует сбрызнуто бренди, бутылку которого Беннетт обнаружил в самом конце шкафчика с напитками.
– Ну, приступаем к еде, а то пропустим королевское послание.
В три часа они собрались у радиоприемника в общей комнате, где все встали так, как их расставил Гарри.
– В мои времена мы слушали послания суверена стоя. Мы стояли и выпивали за него, когда он заканчивал речь.
– Так и поступим, Гарри. А теперь тише, а то не услышим.
И они стояли и слушали, и каждый раз, когда король замолкал, прежде чем произнести трудное слово, они все задерживали дыхание, но он справился с речью без особых затруднений. Руби не помнила, откуда она узнала о его заикании и тех мерах, которые он предпринимал, чтобы преодолеть свой недуг, и вот теперь эти меры, казалось, возымели действие[23].
– Как вы думаете, он сам пишет свои речи или нет? – спросила она.
Кач встряхнул головой.
– Сомневаюсь, что сам. У него для этого есть какой-нибудь конюший.
– Я думаю, эта речь была прекрасна, – сказала Ванесса.
– Ты так всегда говоришь, мама. И ты всегда говоришь, что он был так храбр, и так замечательно говорит, и всякое такое.
– Хватит, Би, – прозвучал голос Беннетта. – Твоя мать права. Речь была хорошая, и король хорошо ее прочитал. А вы заметили аллюзии на «Дуврский берег»?
Кач застонал.
– Ох, опять ты со своей поэзией.
– «Ни любви, ни жалости»? Это ясно, как божий день.
– О каком стихотворении вы говорите, Беннетт? – спросила Руби, ничуть не заботясь о том, что может выставить себя самой невежественной в мире.
– «Дуврский берег». Оно написано почти сто лет назад, хотя слова Мэтью Арнольда вполне можно отнести к нынешней войне. Вот несколько последних строк:
– Как это великолепно торжественно с твоей стороны, – заметила Ванесса, и Беннетт, немного смутившись, шутливо поклонился. От затянувшейся неловкости их спасло своевременное появление пирожков с фруктовой начинкой и чая. И только когда все получили свою порцию и лишь один пирожок остался на большом блюде, Руби заметила, что Беннетт исчез.
– Никто не видел, куда делся Беннетт? – спросила она Кача.
– Скорее всего, ушел в сад. А если не туда, то в библиотеку.
Она нашла его на том самом месте, где он спал, когда они приехали – сидел на скамье в облаке сигаретного дыма. За все время, что она его знала, он ни разу при ней не курил, и дымом от него никогда не пахло. Почему-то ее расстроило, что он курит, хотя дымила добрая половина ее знакомых.
