Я засмеялся, хотя внутри все опять зашлось от боли. Кошки… как рано некоторые понимают, чего хотят, и как мало некоторым нужно для счастья! А еще я вспомнил вдруг, что ему десять, а вот мне…
– Намекаешь, что я осматриваюсь плохо?
Но Карл смотрел серьезно, без улыбки, точно чувствуя, что я на последнем издыхании. В этот раз отвечать сразу он не стал, только пожал легонько плечами. Я уже снова повернулся к окну, когда услышал:
– Может, просто еще осмотрели не все.
Он не стал мучить меня и вскоре задремал. О «кузине» я больше говорить не стал, чувствую… за этим кроется что-то, что лучше и не поднимать со дна его – или твоей? – умной головы. Я поглядываю на моего дьяволенка прямо сейчас, а в мыслях отчего-то две вещи: недавний диалог с Мышиным королем и сновидение, где были ты, умирающий принц и я над вами. Знала бы ты, куда мысли ведут меня дальше, знала бы ты, как мне горько… но пустое, пустое, не стану более тебя утомлять. Знай одно: сейчас мне жаль всех на свете карпов, запертых в прудах. Моя бы воля – выпустил бы их в бурные реки. Но похоже, для таких свершений я слишком жалок. Может, получится у Бонапарта?
Дома, в одичавшей квартире, Людвиг снова, как и много лет назад в Бонне, мечется: гнев его настиг. Он рвет листы, разбивает дареные безделицы, опрокидывает то, что свалено горами, и топчет то, что можно достать ногами. Его трясет, в голове багровый туман, и периодически он снова рычит, сознавая, что ярость дерет его изнутри. Болит голова. Ноет желудок. А потом глухота наваливается набатной тяжестью, и Людвиг изнуренно опускается на пол, прикрывая уши. Вокруг клубится черная пустота. Кажется, что день померк, хотя вечер еще только собирается вступить в свои права.
Сидя среди разбросанных листов, Людвиг вспоминает, как Безымянная обнимала его в почти такую же минуту, обнимала с немой нежностью. Как собирала из обрывков его сонату, а потом творила корону из жемчужных дождинок. Вспомнив, заново осознает, что все следующие такие минуты будет переживать в одиночестве. Ее больше нет, она нашла другого, множество других. А милая Джульетта? Что она сделала бы, застав вот такой приступ звериного бешенства и боли? Скорее всего, стояла бы, прикрыв рот ладошками, и спрашивала бы, что с Людвигом такое, а может, убежала бы и спряталась. Правда проста: Джульетта любит голодных птенцов, неприкаянных мужчин, обиженных детей – тех, кому для счастья достаточно пары брошенных зерен, вышитой рубашки, случайной улыбки. А птенец, выпавший из гнезда и сломавший крыло? Ребенок, над которым надругался взрослый? Мужчина, чье сердце превратилось в осколки, а разум – в черное ничто? О, наверняка от таких бед карамельная принцесса побежит без оглядки. И незачем винить ее в этом, она из круга, где не знают таких бед.
Людвиг с усилием встает, трясущейся рукой достает из нагрудного кармана письмо. Написанное в карете, оно сумбурно, слезливо и, скорее всего, неразборчиво, но он не может, просто не может не положить его к остальным. Слух – искаженное подобие – постепенно возвращается, смягчается боль. Людвиг делает несколько вздохов, проходит к окну, открывает его, чтобы хоть немного выветрить затхлость, – и оборачивается на свой стол. Ему что-то чудится, что-то… странное там, в том уголке.
Тук. Тук. Тук.
Мерное постукивание словно доносится из ящиков стола – их три. Нижний и средний завалены хламом, верхний же отведен под послания и – единственный – заперт. Стоит представить печальную бумажную кучу в пыльном сумраке, как грудь обдает вдруг жаром – обиженным, нетерпеливым, но тут же сменившимся ледяным холодом. Людвиг хватается за рубашку, машинально ослабляет ворот и нащупывает цепочку. Ключ, маленький медный ключ, который он месяцами носил так, сам не ведая зачем.
«Выпусти нас, – звучит в голове. Кто зовет его? Неужели фантомы из рассудка? – Выпусти, выпусти, выпусти!»
Людвиг стоит как вкопанный, а дробный стук все более частый – кажется даже, будто ящик трясется. Нет, немыслимо… Да что там? Может, туда забралась крыса, может, вообще уже грызет бумагу? Эта догадка выводит наконец из оцепенения; в несколько шагов Людвиг подлетает к столу. Срывает цепочку с шеи, вставляет ключ в скважину, дергает потемневшую медную ручку – на пальцах остается след пыли.
«Выпусти, выпусти!»
Ящик послушно едет вперед. И из него вылетают маленькие коричневые птицы с красными грудками.
Их больше дюжины, двух, трех, и не понять, как все они там уместились. Теперь они рвутся на свободу и – не в пример собратьям, залетающим изредка с улицы, – легко находят окно. Быстрые крылышки хлопают, колебля воздух; пронзительный щебет звенит в голове. Птицы летят, новые и новые, а он смотрит им вслед, ничего не понимая. Наконец ящик остается почти пустым: ни помета, ни перьев, ни яиц, лишь пара маленьких черепков. А вместо десятков писем к Безымянной лежит единственная записка, на тонкой, похожей скорее на слюду бумаге, незнакомым почерком – узким, сильно наклоненным влево, все буквы – заглавные. «ДЛЯ ЛЮДВИГА» и еще три слова. «
