Расскажу вам разговор, который ничем не кончился. Это было недавно в маленьком кружке Анны Петровны. По случаю юбилея Плевны говорили о войне. Писатель из породы старых, уже вымирающих идеалистов говорил одушевленно о том, какое это благо – мир, о том, как быстро расцветают счастьем мирные страны – вроде Америки, Дании, Голландии, Норвегии и др. и как война обессиливает даже могучие народы. Писатель напоминал заветы великих вероучителей, мечты пророков и мудрецов. Он уверял, что самое божественное сознание, какое озаряло людей, благословляло мир. Войны ведут к огрубению нравов, к внутреннему рабству, к потере самого драгоценного состояния общественности – гражданской свободы. Если убийство есть первый и самый страшный грех, то и массовое убийство есть не более, как массовое преступление. Писатель говорил красноречиво; но его поддерживала из вежливости только хозяйка дома. Остальные слушали молча, рассматривая альбомы, попыхивали сигарами. Наконец смолк и оратор мира. Заговорил адвокат. Он заявил, что держится несколько иной точки зрения.
– Из присутствующих, – сказал он, – не все помнят последнюю войну. Молодая Россия совсем ее не помнит. Те, кому лет под сорок, – едва-едва припоминают что-нибудь. Ах, что это было за кипучее, славное время! Я не был на войне, я был в то время в старших классах гимназии, но превосходно помню, что я чувствовал тогда. Уверяю вас, что мучительная страсть – война. Те, кто не переживал этого, прямо-таки не в силах представить себе нравственного состояния общества во время войн. Это совсем особая психология. Напрасно думают, что воюют с врагом только армия или флот, – воюет сплошь вся страна, до единого человека, разве только кроме закоснелых эгоистов. Понимаете – вся страна охвачена каким-то пламенем, исключительным, каким-то тяжким, едва выносимым чувством – не ненависти и не страха, а желания победы. Эта страсть, я помню, мучила меня, 17-летнего юношу, как первая любовь, и впоследствии я не помню увлечений сильнее этого. Вы знаете, что по темпераменту я человек мирный, вовсе не вояка; сверх того, в гимназии я был крайний радикал и с презрением смотрел на военщину. Но когда подошли славянские события, восстания в Боснии и Герцеговине, я не знаю, что со мною сделалось. Я трепетно и жадно читал газетные телеграммы, я собирал среди товарищей пожертвования, вел агитацию о том, чтобы отказаться в пользу страдающих братьев от сладкого блюда, отказаться от ежегодного бала и пр. Я был редактором нашего ученического журнала, и уверяю вас, никогда не писал более пылких статей, чем тогда. Помню незабвенный день, когда мы узнали, что война объявлена. Мы были охвачены радостью неизреченной, мы кричали, хохотали и целовались. Ну, что-то будет? Ах, наконец!.. Из крайнего радикала или даже оставаясь им, я сделался сумасшедшим патриотом. На крышке моей конторки был наклеен портрет Скобелева, которого я обожал. Я со страстью чертил театры войны, следил за расположением войск и хватался с жадностью за все реляции. О, если бы с такой же страстью я когда-нибудь занялся любой наукой – нет сомнения, из меня вышел бы не адвокат, а великий ученый. Каждая неудача наша с турками была моею личной раной, каждая победа – личным торжеством. Помню, я чуть не обезумел, когда, повторяя урок Закона Божия о прощении врагам, я услышал, что Карс взят. Боже, какое блаженство, и как горячо, от всего сердца я молился в промежутках между сумасшедшими прыжками! А когда Плевна пала…
– Что же вы хотите этим сказать? – перебил писатель.
– Я хочу сказать, что воюют не армии, а народы, что война есть не какое-нибудь коммерческое или инженерное предприятие, решительно никого не волнующее, а некоторое всенародное потрясение, таинственное и глубокое… Я сам видел простых мужиков и рабочих, которые несли последние гроши на раненых. Я знал офицеров, которые просились в действующую армию, которых не могли удержать ни слезы матери, ни разлука с женой…
– Я тоже знал таких, что уехали и уже не вернулись.
