Вступая в третий век петербургского периода нашей истории, хочется с благодарностью вспомнить все доброе, чем были отмечены эти два века, все «великие труды, и раны, и кровь, и увечья», как писалось в старинных грамотах, все заслуги предков, оставивших нам в наследство великое государство. Прежде всего хочется вспомнить бесконечное мужество нашего крестьянства – не только в войне, но и в мире. На войне наш деревенский пахарь обнаруживал самоотверженную преданность долгу, кроткое геройство, выносившее его из ужасных бурь победителем и хозяином своей земли. Как мощный дуб, захвативший корнями огромное пространство, народ наш выдержал в эти два столетия два нашествия, причем каждый раз, и в 1812, и в 1856 г., против нас стояла вся Европа. И несмотря на горестную отсталость в вооружении, в путях сообщения и в развитии оборонительных средств, несмотря на изнеможение от крепостной зависимости, народ отразил, хотя и с несчетными жертвами, оба нашествия. Если где-нибудь «в селеньях горних» жива могучая душа Петра, можно представить себе ее гневное горенье при нашествии Наполеона или при Севастопольской обороне! Можно представить себе, какою грозою он ринулся бы на спасение страны и какое удовлетворение он испытал за гробом, видя живые поколения своего духа. За 200 лет Россия увеличилась вдвое по территории и ровно в десять раз по населению: вместо одной Петровской России мы имеем теперь как бы десять. Этот рост, сознаем мы его или нет, – есть заслуга преимущественно крестьянской массы. Это она – как древний титан небо – несет на своих плечах тяжелое здание величайшей в мире государственности. Чтобы безропотно вынести два столетия крепостной неволи, нужно было не только непоколебимое мужество, решимость терпеть до конца, – нужна была глубокая преданность государственной идее, поистине напоминающая психологию древних римлян. Наши враги объясняют крепостное право низостью народной, но вернее объяснить его высотою духа, благородством самоотречения. Как римские легионеры – свободные граждане – обрекали себя железной дисциплине и каторжному труду, – так и крестьяне русские: они соглашались на полное подчинение тем, кого считали представителями государственной службы. Народ втайне разделял глубоко национальный взгляд Петра на крепостное право. Оно понималось как общее закрепощение всех сословий друг другу и всех вместе общей крепости – государству. Дворяне в глазах Петра были так же связаны, как и крепостные, как и сам царь, непрерывною от рождения до смерти службою обществу. Вся нация сверху донизу была мобилизована на мирный и военный труд; как в утопиях социалистов, человек не принадлежал себе. При таком взгляде (искаженном лишь немецкими веяниями) ничего не было позорного в крепостной неволе, ничего рабского. Эта была великая дисциплина, повиновение военное и государственное, а не рабство. Так как народ русский не был завоеван и помещики не были (как на Западе) расою завоевателей, то и крепостное право, у нас отсутствовавшее до XVII века, сложилось в тяжелый гнет исключительно от забвения исконно русского, петровского взгляда на этот предмет и от заимствования западной идеи этого «права», более жестокой и в корне безнравственной. Русский народ великодушно пережил это забвение и вынес со стихийным спокойствием попытку обратить его в рабство. Он не на словах, а на деле, многовековой службой государству, неизменным бесстрашием и самопожертвованием доказал свое историческое величие. Отдельные люди всегда люди, т. е. и герои, и трусы, но народ наш в целом заслужил от своего государства прямо-таки рыцарскую грамоту – право именоваться свободным и благородным.
