В дни великого юбилея хочется вспомнить заслуги и тех сословий, которые народ выдвигал на форпосты культурной борьбы. Интеллигенция, духовенство и дворянство, при всех пороках своих, наследственных и заимствованных от Запада, все-таки в лице лучших сынов поработали для России и кое-что сделали. Не в русском обычае хвастовство, мы страдаем скорее чрезмерною скромностью, и может быть, только это излишнее недоверие к своим силам связывает русский гений. Но, конечно, не один Петр с приближенными пошел к общечеловеческой цивилизации, несомненно, весь народ тянулся к ней же. Никакая власть не могла бы совершить столь грандиозного переворота, если бы не была поддержана стихией народной. Удивляются гению Петра, но должна быть оценена в эти дни и высокая интеллектуальность всего народа русского, его склонность необыкновенно быстро понимать и усваивать все, что создал древний и новый мир, – способность чудная в лице Пушкина и отмеченная Достоевским как особый, исключительный дар русского человека, дар «всечеловечества». Занимая срединное положение между материками, религиями и цивилизациями, подвергаясь влияниям самым разнообразным, русское племя искони отличалось способностью своего рода всеведения, вмещения в себя всякой души, всякого сердца, всяких надежд и чаяний. Отсюда русская жалость и сочувствие ко всему – черта женственности, в которой нас упрекал Бисмарк. Мы никогда не были исключительными. Народ наш терпимее всех на свете, он братается со всеми народностями своей огромной страны и покоряет их не столько оружием, сколько добродушием. Покоряет, правда, не всегда. Окрестные племена отличаются несравненно более выработанной индивидуальностью, они эгоистичны и часто нерастворимы, как камни для мягкой влаги. Но все, что растворимо в них, все общечеловеческое мы усваивали и претворяли в себе. Не погибли, а возродились в мягком славянском облике многие народности готского, финского и тюркского корня. Бывали, конечно, и лютые войны и междоусобия, но любимым славянским богом был Лад, согласие, гармония, тот «порядок», ради которого наши предки сами приглашали завоевателей. Порядка не было, но потому, может быть, и не было, что жила слишком живая потребность в нем, потребность пахарей, занятых таинственным и сложным делом самой природы. Если для военных людей раздор – естественное состояние, то для пахарей всего важнее лад, какой ни на есть, но прочный порядок. Потребность мира делала славян уступчивыми, терпимыми, благодушными и менее чувствительными к нарушению их народных прав, чем соседи.
В дни юбилея нашего европеизма полезно было бы опровергнуть две лжи, связанные с именем великого царя. Первая ложь – будто Петру приходилось много бороться с нашею национальною нетерпимостью и будто народ наш более, чем какой-нибудь, требовал исключительного насилия над собой, «петровской дубины». Обе эти лжи выдуманы иностранцами, совершенно чуждыми русского духа, и затем по простодушию нашему были поддержаны самими русскими, вроде Посошкова. Особенно горячо поддерживают миф о нашей исключительности русские инородцы в видах их особой политики. На самом деле это просто клевета и на русский народ, и на Петра.
