А еще благоразумие и инстинкт самосохранения. Причина, по которой мадам Лидия сжигала письма внучки, а внучка, вопреки предназначенной ей карьере ученого в Академии Пилтовера, находилась в постели под присмотром докторов, была весьма трагическая.
На последнем году обучения, накануне выпускного, Алекс проводила несанкционированные опыты в своей комнате общежития и подорвала себя. Какое безрассудство, какой позор!
Иногда мадам Лидия думала, что если бы Алекс погибла, всем было бы легче… Однако женщина гнала прочь подобные мысли – из неуютного чувства противоречия – и делала все возможное, чтобы вернуть внучку к жизни.
Уже больше полугода Алекс де Блан была чем-то средним между роботом и живым организмом. Лишившись большей части внутренних органов, начиненная сложной машинерией, созданной лучшими столичными учеными и врачами, она пребывала в пограничном состоянии – в противоречивом сознании, с помутнением рассудка и бесконечной агонии.
Ее тело отторгало импланты и искусственные системы органов, ее мозг не принимал новую сущность… Когда сообщество мужей Пилтовера признало свое бессилие, в буквальном смысле вынеся девушке приговор, мадам Лидия приняла волевое решение.
Она обратилась к подпольным исследователям из Зауна. К тем, кого она презирала, к тем, кто обитал в трущобах города преступников и безумцев.
Лишь один из них согласился помочь. Единственным средством, способным заставить механику интегрироваться с телом, был Шиммер, наркотик, производимый в лабораториях Нижнего Города, самое опасное – и одновременно, самое мощное – средство.
Мадам Лидия пошла на сделку с собственной гордостью – и с собственной совестью – нарекая внучку на вечную зависимость и от Шиммера, и от исправности внутренней машинерии, заменившей легкие, систему пищеварения, сердце.
Быть может, бабушка надеялась, что ее наследница переродится, ибо от прежней Алекс на тот момент уже осталось не так много.
========== 3 ==========
«Здравствуй, Алекс!
Я не писал тебе две недели, они выдались сумасшедшие, но я исправлюсь! Я всегда думаю, чем с тобой поделюсь, и мыслей, как всегда, очень много.
Я не умею вываливать на бумагу чувства, ты же знаешь… Я вообще едва ли способен объяснить то, что творится внутри. Я надеюсь, по моим обрывистым фразам ты понимаешь, что я имею в виду.
Декан хвалил мою квалификационную работу… И Стенвик тоже. А я, вероятно, потеряв к ней интерес, увлекся смежным направлением, и на защите рассказал абсолютно не то, что собирался. Как всегда мнения разделились: кто-то заявил, что я лезу не в ту область, а кто-то – что я въедлив и упрям.
Мне любопытно, что бы ты сказала. Жаль, я не могу с тобой обсудить все, что происходит. У тебя по обыкновению нашлись бы ответы на мои вопросы.
Я узнал, что Лео начал карьеру футболиста и даже достиг успехов! Я не интересуюсь публичной жизнью и развлечениями, однако открытие спортивного сезона даже меня не обошло стороной. Помнишь, как он попал мячом в голову одному из близнецов Талли – точным и метким ударом? Это, определенно, был пророческий страйк.
Пруд в летнем саду Академии цветет, я был там позавчера. Если бы я в него снова упал, то на этот раз не утонул бы – настолько много кувшинок и тины, что можно ходить по воде, как мифический персонаж из сборника легенд Хеймердингера.
Со студентами все спокойно, я уже приспособился, и меня более не коробят ни выскочки, ни тупицы, ни их опоздания, ни их прогулы. Раньше мне едва хватало терпения – когда огромная аудитория лекционного зала была неподвластна и гудела, как улей… Сейчас они внимательно слушают – почти все, – а кто не слушал, того я уже выгнал и увижу только на зачете.
Я до сих пор не понял, нравится ли мне преподавать… Даже если это так, мне все равно больше по душе научная работа…»
Мадам Лидия прервала чтение, отвлекшись на душераздирающие вопли из противоположной части особняка. Она сама не понимала, почему вдруг сентиментальные и наивные послания этого Виктора становились своего рода развлечением – перед тем, как отправиться в огонь.
И ей даже в голову не приходило, что письма стоило отдать адресату – и тем более ни в коем случае не читать. Однако мадам Лидия в силу тоталитарного характера и бесконечной убежденности в собственной правоте считала личные вопросы внучки своими делами, а необходимость следить за чистотой окружения наследницы – своей обязанностью.
Из флигеля по-прежнему доносились крики и грохот, и женщина поджала губы, вернувшись к письму.
«…мне все равно больше по душе научная работа. Я ощущаю себя на своем месте – среди лабораторного оборудования, за рабочим столом, в тишине под равномерный гул стабилизаторов напряжения, где никто не тревожит мое уединение.
Но я бы пускал тебя к себе. Мне иногда хочется, чтобы ты отвлекла меня – влетев стремительно, как ураган, сняв с меня сварочные очки, хватая за руки. Я злился, когда происходило что-то подобное – а теперь я бы не стал.
