Люди с ненавистью говорят о выродках из юденрата и геттовской полиции: Розенблате, Эпштейне, Вайнштейне, Сегаловиче, Тульском, Ришельевском. Розенблат и Эпштейн из Польши.
Подлюг презирают и многие из тех, кто вынужден работать в юденрате. Не раз мы слыхали, как они отменяли распоряжения немецких холуев во время отправки колонн на работу. Видно, с какой ненавистью и брезгливостью относятся эти люди к изменникам.
Я снова возле проволоки зондергетто. Снова ищу Ингрид. А рядом происходит что-то из ряда вон выходящее. Глазам своим не верю. Спекулянтка проникла в гетто и меняет харчи на вещи.
— Что ты продаешь, девочка? — спрашивает спекулянтка. (Слово по-русски, слово по-немецки. )
— Цорес,— слышу я знакомый голос.
Цорес — по-еврейски «горе». ‘ Присматриваюсь и вижу Ингрид. Светло-каштановые волосы, теплый приветливый взгляд.
— Ингрид! Ингрид! — кричу я и протягиваю девочке учебник.
Долго у колючей проволоки задерживаться нельзя. Я называю Ингрид свое имя и договариваюсь встретиться здесь завтра, когда вернусь с работы.
У Ингрид умер отец.
Да, Ингрид сказала правду: она может продать только горе.
Ее отец был учителем. Перед тем, как евреям из Франкфурта-на-Майне приказали выехать из города, он пошел попрощаться со своей школой, в которой преподавал. Только со школой, не с людьми. К нему подошли ученики, немецкие мальчишки. В этот момент его начали избивать штурмовики.
Я вспоминаю последнюю встречу Элиной мамы, Беллы Моисеевны, с ее учениками.
Матейку Шустера убили за то, что он шел по тротуару. Взяли и убили… Это называется «расстрел за невыполнение приказа». В гетто все запрещено: покупать еду, громко разговаривать, ходить по тротуару…
Об этом немцы все чаще горланят на своих аппелях…
А Матейка Шустер был математик, шахматист, светлая голова.
Еще одна встреча с Ингрид Стоим возле ограждения рядом с другими людьми, а она почему-то тянет меня в сторону. Потом просовывает через проволоку руку. На ладони — пятиконечная красная звезда! Откуда она у нее? Ингрид рассказывает: от отца. А откуда она у него, не знает. Может, он был коммунистом? На этот вопрос девочка пожимает плечами. Тельмановцем? Да, да, Тельмана любил.
Чувствую на своей ладони тепло родной пятиконечной звездочки, которым так доверчиво делится со мной девочка из Франкфурта-на-Майне.
Такого мы еще не видели…
Отто посылает Аню Ботвинник в канцелярию отнести какую-то бумагу. Велит снять латки, показывает, куда идти:
— Das liegt an einer Ecke. Da hast du Ausweis[37].
Аня идет по Советской, идет смело, уверенно. Вдруг рядом кто-то кричит:
— Куда разогналась? Я тебя не раз видел в колонне…
Полицай! Аня объясняет, что получила приказ отнести бумагу.
— Брешешь! Этого не может быть! Я отведу тебя в тюрьму!
Аня отвечает:
— Спроси у немца — он меня послал.
— Ладно, у меня есть полчаса. Пошли!. .
Полицай приводит Аню на Свердлова. Люди бегут к Отто.
— Was ist los, Anchen?[38] — спрашивает Отто.
Аня рассказывает.
Мы не верим своим глазам: Отто дал полицаю оплеуху! Тот просит прощения. Но Отто кивает на Аню.
— Bitte sie um Verzeihung[39]…
Такого мы еще не видели!
Четвертый приход серо-зелено-черного. Как это понять? Мы разглядываем удивительную фотографию. Такие снимки когда-то, до войны, делали в фотографии около кинотеатра «Красная звезда». На фото здание этого кинотеатра. Наш любимый кинотеатр! А внизу — фотокарточки юношей и девушек.
— Узнаете? — спрашивает немец, показывая на кого-то.
Мы внимательно рассматриваем и удивляемся: это ж его лицо, серо-зелено-черного!
— А как вас зовут?
— Вальтер.
— Немецкое имя…
— Да, немецкое…
— А на самом деле?
— Вальтер…
Не могу успокоиться. Рассказываю маме и Инночке об этом. Что все это значит?
Мама опять ходила в город к друзьям. Мы едва дождались ее. Пришла со страшным известием.
Профессор Ордынский, с которым она раньше работала, обратился к немцам с просьбой разрешить его жене, еврейке, жить за чертой гетто.
Немцы разрешили. Но при условии, что немецкие врачи сделают ей стерилизацию.
Ордынский отравился…
Женщина тащит кадку. Кадка большая, тяжелая. Женщина еле переставляет ноги. Ее нагоняет военный. Он все ближе и ближе. От страха она замедляет шаг. Солдат догоняет ее, забирает кадку. Женщина бросается наутек.
Военный в незнакомой форме кричит ей вслед:
— Ich bin nicks Deutsch… Ich bin Italiano… Italia — verstehen?[40] Женщина останавливается. Итальянец помогает ей донести кадку. Почему итальянец в Минске? До сих пор их тут не было. Были мадьяры, говорят, и румыны. А теперь появились итальянцы. Но ведут они себя пристойно.
Никогда до этого не видела женщин-немок в гетто. Одна из них выбирает для себя из колонн дармовую силу.
— Du[41],—ткнула меня в грудь.
Нас с Асей разлучают. Я не буду работать в колонне, которой руководит Отто? За все, что он сделал для нас, мы так благодарны ему.
