В определенные дни Ляленька подходила к ограждению, где с противоположной стороны ее ждала Тася… Когда никто не видел, Тася передавала нам кое-что из еды, и я постепенно стала поправляться, искать хоть какие-нибудь документы…
Их принесли. Только срок пользования ими кончался. Боязно было, но мы отважились.
…Сначала убежала Ляленька: подкопала яму под проволокой и вышла. Я стояла, глядела ей вслед и внимательно следила за патрульными. От страха чуть не разорвалось сердце. Не помню, сколько я так простояла. Мне все казалось, что Лялю задержали и пытают.
Для меня наступили черные дни. По договоренности я должна была выйти из гетто после того, как получу записку от Ляли. Но вестей от нее не было. И я решилась идти сама.
…Мне как врачу удалось получить пропуск в город. Нужно было получить медикаменты для больницы. По этому пропуску я а еще две женщины вышли из гетто.
…Сестра Аня проводила меня до ограждения. В последний момент я уговорила ее не ждать от меня вестей… Мы условились с Лялей, что встретимся у Тумиловичей. Я пошла туда…»
Почему я больше не встречаю Нину Липницкую? Если у нее все в порядке, она обязательно появилась бы, подошла к колонне или хоть поглядела издалека.
Значит, что-то случилось. А вдруг ее схватили в облаве? Или угнали в Германию? Белорусских девушек Нининого возраста забирают в Германию! Нет, не хочу даже думать о таком.
Но все же что-то не так.
Для метрики фотокарточка не нужна. А для паспорта ее обязательно нужно иметь. Что если Нина Липницкая или еще кто-нибудь из друзей помогут достать паспорт? Надо сфотографироваться.
Фотография на улице Мясникова, поблизости от Шорной, где мы теперь живем. Здесь же и дырка в ограде, которую раньше сделал Фима Осиновский. Забавный, чуточку косолапый, близорукий мальчик. Мы всегда волнуемся за его очки. Хоть бы эти нелюди не разбили их, часом. Без очков он совсем беспомощный.
…Я решаюсь. Фима стоит на страже. Быстренько выхожу за территорию гетто, перебегаю на другую сторону Шорной. Все дрожит внутри, но ноги несут, несут вперед. Я уже на Обувной. Навстречу — два полицая…
Принимаю независимый вид — доплетаю свою длинную косу. Повезло!
Вот и Мясникова. Около фотографии очередь. Этого я не предусмотрела. Снова принимаю независимый вид. Встречаюсь взглядом с людьми. Уговариваю себя, что светлые глаза выручат.
Подходит моя очередь. Поправляю воротничок, обе косы перекидываю вперед. Фотограф, молодой мужчина со сжатыми губами, буравит меня взглядом. Фотографирует.
— Зайди в среду…
… Какое счастье идти без проклятых желтых кругов, да еще по тротуару!
Еле дождалась этой среды. Идем колонной с работы. На Мясникова срываю латки, незаметно отстаю, несусь к фотографии. Только б не было закрыто. Но, вижу, у дверей стоят люди. Значит, работает.
Забираю фотокарточки. Ощущаю страх и беспокойство. Поворачиваю фотографию и на обратной стороне читаю: «Жидовка». Столбенею… Все пропало. Значит, заметили, выследили…
Крадусь к выходу, выбегаю на улицу. Озираюсь. Никого… Сворачиваю на Обувную, заскакиваю во двор, что напротив фабрики. Белокурая девочка сидит у окна, с интересом разглядывает меня. Ненужный свидетель.
Прячусь в уборной. Через щели вижу полицая. Он заходит во двор, дергает дверь дома. Спрашивает:
— Сюда девка не забегала?
Испуганный женский голос отвечает:
— Нет, никого не видели.
Он ругается по-немецки и выходит на улицу. Жду, жду, жду… Наконец, прижимаясь к стене, выхожу со двора.
Как трудно бежать по пригорку на Обувной!
Выстрел! Пуля просвистела рядом. Крик:
— Стой!
Шорная! Каменный дом. Около него порванная проволка — несколько дней назад в нее врезалась машина. Это совсем рядом с нашим домом. Не помню, как влетаю в каменный дом. Сзади свист, крики. Дворами бегу дальше. До боли сжимаю в руках сумку с фотокарточками. До своих остается несколько шагов.
Страшная вещь — голод. Все время хочется есть, кружится голова, качаешься от слабости.
Думаем о хлебе — наяву и во сне. Жуем обрывки бумаги, соскребаем мел с печки… Иной раз кажется, что теряешь сознание. Боюсь, чтобы этого не заметила мама… Но она все видит. Отдает свой хлеб. Делится своей пайкой Инночка. Неужто у меня такие голодные глаза?
От голода спасает моя подруга Вита Рабинович. То картошки подкинет, то муки. От своей семьи отрывает…
Мы знакомы с нею не очень давно. Внешне Вита очень привлекательная. Слегка заикается, но мне кажется, что это ей даже идет. Самостоятельная, щедрая, не по возрасту мужественная. У нее убили отца и старшую сестру Цилю. Но как она держится! Только боль в глазах. Наверно, она навсегда поселилась в них, эта боль.
Вита — по-латински «жизнь»… Что же уготовила судьба девочке с таким именем?
Нина Шнайдер бежала от немцев из-под самой Варшавы. Там она училась в консерватории по классу вокала. Добралась как-то до Вильно, а потом война пригнала ее в Минск. Ни кола, ни двора. Единственное богатство — голос. Дивной красоты сопрано. Но кому оно нужно в войну, да еще за колючей проволокой?!
