Но притчевый путь опасен минами плоских политических прочтений. И подобные мины стали взрываться уже на Художественном совете. Что такое „Зона“? Откуда она взялась? Огороженная колючей проволокой, с вышкой и пулеметом — не похожа ли она на концентрационный лагерь?
Андрей Тарковский сразу же отреагировал: „Не понравились мне эти оговорки фрейдистские — вместо фамилии Солоницын говорили Солженицын, огражденная зона — это концлагерь…“[239]
Решено было продолжить съемки картины „Сталкер“, но одновременно провести окончательную работу над сценарием: выделить из многих проблем основную тему, уточнить происхождение и характер Зоны, существенно сократить страдающие многословием диалоги…
А что же режиссер? Лишь бы разрешили съемки уходящей натуры. Доделывать сценарий он был согласен. Во время заседания худсовета Андрей Тарковский неожиданно передает главному редактору Госкино новый вариант сценария, который короче обсуждаемого на целых 10 страниц…
Но разрешения на съемки уходящей натуры дано не было.
Со стороны Госкино следует контрвыпад: Даль Орлов присылает мне сокращенный сценарий „Сталкера“ с собственноручной запиской: „Мосфильм“. Тов. Нехорошеву Л. Н. Направляю Вам сценарий „Сталкер“, полученный мною от режиссера А. Тарковского. 28.9.77. Д. Орлов». Нет, вы там на студии рассмотрите этот новый вариант сценария, официально представьте его в Госкино с вашими предложениями и (еще лучше) предложениями самого режиссера.
И вот мы с режиссером сидим, «вырабатываем предложения». Я пишу за Андрея его личное письмо председателю Госкино СССР тов. Ермашу Ф. Т., потом мы его долго редактируем…
Началось мучительное перетягивание каната по всем правилам бюрократических состязаний: бумага — заключение со стороны студии в комитет, бумага — заключение из комитета на студию, новый вариант сценария, новая бумага со студии, новая бумага из комитета… И так далее.
Случилось то, чего так боялся Тарковский: у него пропадал еще один год.
Картина «Сталкер» перестала для режиссера быть «проходной», она сразу же стала «непроходимой».
Тогда я записал в своем дневнике (цитирую буквально, как записалось в тот день):
«18.11.77 г. Позавчера полдня у Ермаша.
Тарковский. Долгий и подспудно напряженный разговор. Пред. тянул жилы, придираясь к репликам исправленного сценария. Тарковский нахально и порой до хулиганства нападал, огрызаясь: сняли с экрана фильм „Зеркало“, хотя в трех кинотеатрах он шел, покупали билеты за день, у меня есть фотографии и записи звуковые — интервью со зрителями. Обещали пустить шире. Не пустили. А сейчас в ретроспективе моих фильмов в Ленинграде он опять шел битково.
— Ну видишь, мы же не запретили.
— Вы неискренни со мной, Филипп Тимофеевич!
Приходилось удивляться, что пред. это терпит. Имел силу выдержать, боясь разрыва.
Думаю, Тарковский нарывался сознательно, он уже хочет, чтобы картину[240] закрыли, чтобы был межд. скандал. Пред. не хочет дать ему этой возможности.
Решил: делайте картину, но сценарий надо освободить от претенциозной многословности.
Тарковский в разговоре назвал меня своим другом. Это не понр. преду, задело его, он на другой день (!) отозвался обо мне неодобр. Сизову. Теперь я должен отредактировать сценарий. Сизов: он только тебя послушает».
<…>
<…>
Помню трудное и нудное обсуждение сценария «Сталкера» в кабинете Ермаша. Даже при беглом прочтении бросались в глаза убогость философии, обилие общих мест и прописных политических истин, непомерная заговоренность и, если хотите, замусоренность диалога — не сценарий, а радиогазета. Мы с Сизовым в полемику не вступали, а главный редактор Даль Орлов и Ермаш, взявшие на себя инициативу в беседе, понапрасну тратили слова. Тарковский был глух к увещеваниям. В заключение беседы сообщил, что после «Соляриса»[241] хочет поехать на постановку фильма в Италию. Но, отсняв весь материал двухсерийного фильма, заявил, что вся пленка — брак. Стало ясно, что он ищет скандала. Я, по поручению Ермаша, отсмотрел почти семь тысяч метров не смонтированного материала и убедился, что претензии Тарковского безосновательны. Один из лучших операторов «Мосфильма» Георгий Рерберг снял фильм в соответствии с задачей, поставленной режиссером. Это была блестящая работа. Все действие происходило в предрассветный час, и как исхитрилась операторская группа воссоздать на пленке трепетный свет наступающего дня, выдержав заданную тональность на протяжении всей ленты, — это было чудо.
