Серг[ей] Иванов[ич] вместе с Богдановым пишет своей жене и, если она уже в Петрограде, вероятно, будет советовать посетить тебя. Присмотрись к ней; она, по-видимому, очень оригинальна и по многим углам своего миропонимания полная тебе противоположность. Если я понимаю Серг[ея] Иван[овича] правильно, у нее было не одно увлечение (до каких пределов, сказать не умею), и, что забавнее, она имела жестокость откровенно и подробно писать об этом супругу, делая его поверенным своих любовных историй. Кажется, они расходились и, может быть, не один раз. Уезжая из Петрограда в деревню, она разошлась еще с кем-то, из деревни об этом написала письмо Серг[ею] Иван[овичу], причем написала грустное и поэтическое письмо. Серг[ей] Ив[анович] говорил мне это, видимо, доволен, но не уверен, прочно ли это и длинен будет ли антракт. Все это говорю по догадке со слов Серг[ея] Ив[ановича], слов отрывистых и стесненных. По-видимому, его супруга и на него смотрит только как на мужчину, и прочность к нему отношений ставит в связь со своим чисто женским настроением, а более сложные нити жены или не понимает, или не допускает. Все это пишу только для тебя. Попробуй взять ее в переделку, но только исподволь и осторожно; она твоих лет. Теперь она как будто заметно устала, или ее расхолодили ее временные кумиры.
Твои письма пересылаю, кроме открытки, где снята команда с «блудной женой»… она передо мною, у подножья «Георгия». Сейчас узнал, что назначенный «временно» командовать 64-й дивизией ген[ерал] Эрделли, начал[ьник] 2-й гвар[дейской] кавал[ерийской] дивизии. Это такое для него понижение, что мы с Серг[еем] Ив[ановичем] теряемся в догадках. Для Жданко кончаются 2 месяца, и он уходит; не хотят ли теперь создать нового фиктивного начальника дивизии, чтобы я мог еще продолжить командовать 2 месяца! Затем Эрделли может обидеться и не приехать… Словом, тут что-то сложное, и надо бы об этом мне написать, да как-то не хочется заниматься пересудами.
Хотел тебе переслать сестрины письма – они типичны своим приподнятым тоном и отсутствием обычных в мирной обстановке формальностей, но куда тебе деть этот литературный хлам.
Карточки будут готовы только к вечеру, почему Богданова я вышлю только завтра утром… посылать его без карточек не стоит.
В числе трофеев посылаю тебе бомбу – она пустая и безопасная; дай ее тому из молодцев, у которого не будет трубы. Перед тем как ее пустить, снимают колпачок… там увидишь подобие пропеллера… «крылышки», как говорит Игнат.
Был ли у тебя Потапов? Я забыл тебя предупредить, что этот человек с некоторыми странностями. Иные его просто считают сумасшедшим, я же полагаю, что он очень нервный человек и с какими-то несомненно больными психическими углами. У него и в глазах что-то есть ненормальное. Меня, напр[имер], он несомненно любит и, видимо, мирится с тем, что я правлю дивизией, будучи значительно моложе его в генер[альском] чине, но за глаза – как я имею сведения – он не всегда относительно меня корректен. Может быть, мне и врали, но во всяком случае в деловые с ним разговоры ты не вступай… он, напр[имер], что-то слыхал о нашем органе, а в каком духе, не выяснил. Вообще, он все хочет знать, всем интересуется и действительно много знает, хотя не прочь свои пробелы дополнить выдумкой. Его политическое и военное credo очень несимпатично, он, напр[имер], не верит в благоприятный исход войны и готов отдать немцам все ими временно занятое. И он будет говорить, что также не верят в исход и Эверт, и Каледин, и Покровский… Это он врет, ибо первые два человека слишком крупны по положению, чтобы проговориться перед столь ненадежным человеком, как Алексей Федоров[ич]. Вообще, будь с ним осторожна.
Карточек еще нет, и я отложил поездку Богданова до завтра утром. Перед обедом гулял по горам, фантазировал и читал «Тучки небесные»… Все не знаю, степи ли лазурные, а цепи – жемчужные, или наоборот, но помню, как я изводил свою милую женушку этой путаницей. Завтра у меня военно-полевой суд, предаю суду двух артиллеристов по обвинению в грабеже, изнасиловании и т. п. Вероятно, суд вынесет обвинительный приговор, и молодцы будут расстреляны. Я говорю это спокойно, и думы мои спокойны. Мы все ходим перед смертью, и она нас не страшит, не нервирует. Она чаще всего выступает как искупление или для достижения боевого успеха, или за грех некоторых, для назидания многим. Ведь какой-либо промах при решении боевой задачи – и мы предаем смерти сотни людей… лучших и храбрых, ибо они скорее ее находят; станешь ли после этого думать над смертью двух преступников!
Принесли карточки, и я начинаю их подписывать… Кончаю, голубка моя сизая. Мне невесело будет расстаться с моей дивизией, моим детищем, которое еле-еле начинает переступать ногами и еще ждет моей отеческой помощи, но… им виднее. Зато я постараюсь увидеть мою женушку, по которой сильно скучаю и к которой меня должны будут пустить после стольких трудов.
Давай, золотая, губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.
