Около моей персоны начинал скопляться какой-то своеобразный туман, выливающийся в форме рассказов о моей «отчаянности» или чего-то в этом роде, моих диковинных появлениях в секретах и многом другом, что охотно и любовно создается в голове солдата, когда он остановит предпочтительное внимание на том или ином начальнике. Все это опять-таки показывает, насколько ко мне все в дивизии начали привыкать, ценя во мне то, чего, может быть, и нету, но что они воссоздают своей благодарной фантазией. Ошибаюсь ли я или прав, но мне кажется, что я начинаю улавливать те пути, которыми из низов просачиваются вверх и ширину создавания героев, людей, толпою излюбленных. С другой стороны, и штабы начинают прислушиваться, и до них что-то мало-помалу доходит от солдатских глубин; правда, в этих штабах солдатская легенда получает свою окраску, отбрасывается легендарная сторона и прививается научно-бытовая, но дело не в этой разнице… дело в сумме совпадающих рассказов, мнений, случаев и т. п. Не знаю, детка, поймешь ли ты мою несвязную болтовню, но я так спешу, желая не забыть поболтать с женушкой в 12-летнюю годовщину нашего союза. Ну, напр[имер], откуда-то пошло, что я «удачливый» (версия офицеров, сестер) или меня пуля не берет (версия солдат). Невеста, напр[имер], одного офицера, умоляет его не ездить со мною на позиции: «Он-то будет цел, а тебя ранит или убьет… мало ли около него ранило или убивало». Правда, около меня убило Голубинского, совсем недалеко – Савина, а ранило возле – многое множество, но как эти данные просочились до людей, особливо до солдат?
От тебя, голубка, целый ряд писем; они пришли двумя пачками, с большими прослойками дней без писем. Последняя пачка – письма 29.X до 2.XI. Некоторые я перечитываю по нескольку раз, особенно одно от 29.X (их два), где ты рассказываешь, как сыновья тебя покинули (один пошел к товарищу, другой заигрался у соседей) и как с тобою осталась дочурка, то уходящая от тебя играть с котом, то вновь приходящая и неизменно все время греющая тебя лаской и теплотой дочерних нежностей. Это так трогательно и мило, что я два раза перечитывал это Сергею Ивановичу, а с Игнатом мы на эту тему говорим много раз… и он улыбается во весь рот и повторяет: «Ну, те мальчики, что им мать, а это – девочка». Немного кольнуло меня, что они все похудали, а когда я представил себе, что Генюрка до 10 часов сидел над работой и много раз тряс усталой лапкой, то мне страшно стало жалко моего милого мальчика. Интересно, как он сейчас выглядит, как в его глазках и чертах лица отражается работа его непрерывного и последовательного развития, как он выглядит, когда ему что-либо не дается или он чем-либо озабочен?
Три дня тому назад послал к Осипу мотоциклиста с письмами к нему и кап[итану] Худолею; просил устроить поездку Осипа на Кавказ, а затем к вам; также просил выслать мне мой Георгий. Мотоциклиста до сих пор нет, что объясняю плохой дорогой. Осип все хотел почему-то сначала дождаться моего приезда туда, но я ему написал, что это дело еще неясное, что я сам думаю сначала выехать в Петроград, а уже потом возвращаться на старое место, если мне к этому времени не найдут какого-либо нового поручения. Думаю, что Осипа эти доводы убедят.
Перечитываю письмо и нахожу его бестолковым и несвязным, но, родная, драгоценная и роскошная женушка, у меня масса работы, я спешу на всех парусах, а хотелось поговорить… Ведь подумать, 12 лет и 12 ноября! Лезут образы, воспоминания, картины, заполняют сердце до краев, и оно переполнено благодарности, благодарности до умиления и слез. Давай, цыпка и ненаглядная, твою головку, глазки и губки, прижмись и слушай перебои моего признательного сердца, давай и ту троицу, которая плоть от плоти нашей и которую мы должны воспитать и поднять на благо людям и стране. Я вас обниму, расцелую и благословлю.
Целуй папу и маму и поздравь их с 12-летней годовщиной. А.
Дорогая моя женка!
Ты все пишешь, что до сих пор не получила от меня доверенности в «Гвар[дейскую] экономку»,[28] а между тем, по наведенным справкам, таковая тебе отправлена уже 5 октября. Старший адъютант готов был мне показать почтовую квитанцию, но я его успокоил. Так как эта доверенность была послана официальным путем, то наверное она где-либо «официально» и затерялась. Сейчас посылаю тебе вновь доверенность, но на этот раз избираю более простой путь обычной корреспонденции.
Три дня от тебя нет писем, и я только что перечитал твои старые, оживляя в своем воображении милые и уютные картины вашей жизни. Вчерашний день, с которым я тебя поздравил в моем ближайшем письме, а теперь только мимоходом чмокаю в щечку, был у меня оттенен помимо моей воли. Один из командиров полков пригласил меня (с Серг[еем] Иван[овичем], конечно) к себе на обед, на позицию. Много было съедено, а еще больше было сказано теплого, горячего и искреннего по моему адресу, иногда частью в стихах. Вот образчик этих незатейливых виршей:
