Завтра, в понедельник, я буду исповедовать стариков и старух. Это плевое дело.
Во вторник — детей. С ними я скоро управлюсь.
В среду — парней и девушек. Это, пожалуй, затянется.
В четверг — мужчин. Тут мы мешкать не будем.
В пятницу — женщин. Я скажу: не чешите языком!
В субботу — мельника!.. На него одного целый день ухлопаешь…
Если в воскресенье все будет кончено, лучшего и желать нельзя.
Видите ли, дети мои, когда хлеб созреет, надо его жать, когда вино нацежено, надо его пить. Ну, довольно о грязном белье, подумаем, как бы его выстирать, и выстирать дочиста.
Да будет с вами милость господня. Аминь!
Сказано — сделано. Белье было выстирано.
С того памятного воскресенья на десять миль вокруг Кюкюньяна разносится благоухание добродетели.
И доброму пастырю, аббату Мартену, счастливому и радостному, прошлой ночью приснилось, будто он в сопровождении всей своей сияющей паствы, идущей с зажженными свечами, в дыму кадильниц, окруженный певчими, поющими «Тебе бога хвалим», всходит по освещенной дороге в град господень.
Вот вам история кюкюньянского кюре в том виде, как мне передал ее для вас шутник Руманиль[21], а он ее слышал от своего веселого приятеля.
— Письмо, папаша Азан?
— Да, сударь… из Парижа…
Папаша Азан был так горд, что оно пришло из Парижа!.. Он-то был горд, да я нет. Я чувствовал, что из-за этой парижской штучки с улицы Жан-Жак, сегодня спозаранку нежданно-негаданно свалившейся ко мне на стол, у меня пропадет весь день. Я не ошибся… Судите сами:
«Голубчик! Сделай милость, запри на день твою мельницу и сейчас же отправляйся в Эгьер… Эгьер — большое село в трех-четырех милях от тебя, просто прогулка. Там спросишь сиротский приют. Первый дом за приютом — низенький домик с серыми ставнями, за домом — садик. Входи, не постучавшись, — дверь не заперта, — а войдя, громко крикни: „Здравствуйте, добрые люди! Я друг Мориса…“ Тут ты увидишь двух старичков, стареньких-престареньких, они раскроют тебе объятия из своих глубоких кресел, а ты их расцелуешь за меня от всего сердца, как если б это были твои старики. Потом у вас пойдут разговоры, они будут рассказывать обо мне, только обо мне. Наговорят тебе всяких пустяков, а ты выслушаешь их без смеха… Не будешь смеяться, а?.. Это мои дедушка с бабушкой, два существа, для которых вся жизнь во мне, а не видали они меня уже десять лет… Десять лет — срок изрядный! Но что поделаешь! Меня держит Париж, их — преклонный возраст… Они так стары, что если соберутся повидать меня, то, чего доброго, еще рассыплются дорогой… К счастью, мой милый мельник, ты там, и, обнимая тебя, мои добрые старики будут думать, что обнимают меня… Я так часто говорил им о нас и той тесной дружбе, которая…»
Черт побери дружбу! Как раз сегодня утром погода была прекрасная, но не для того, чтобы гонять по дорогам; чересчур ветреная и чересчур солнечная, типичный для Прованса день. Когда пришло это проклятое письмо, я уже наметил себе
