В Эгьер я попал к двум часам. В деревне было пусто, весь народ на поле. На придорожных вязах, белых от пыли, стрекотали цикады не хуже, чем в Кро. Правда, на площади около ратуши грелся на солнышке осел, на церковном колодце сидела стая голубей, но не было ни души, чтобы указать мне сиротский приют. К счастью, передо мной вдруг предстала старая волшебница — она пряла, примостившись на пороге. Я сказал ей, что мне надобно, а волшебница оказалась могущественной: стоило ей поднять веретено, и передо мной, как по волшебству, встал сиротский приют… Это был большой дом, темный и хмурый, горделиво выставивший над готическим порталом старый крест из красного песчаника с несколькими латинскими словами вокруг. Рядом с этим домом я увидел другой, поменьше. Серые ставни, за домом садик… Я сразу узнал его и вошел, не постучав.
Всю жизнь буду помнить длинный коридор, прохладный и мирный, стены, покрашенные розовой краской, садик, трепетавший сквозь светлую штору в конце коридора, по всему бордюру вылинявшие букеты и скрипки. Мне казалось, будто я попал к какому-нибудь провинциальному судье времен Седена…[22] В конце коридора, налево, сквозь приоткрытую дверь слышалось тиканье стенных часов и детский голосок, читавший по складам, как в школе:
— Тог… да… свя… той… И… ри… ней… вос… клик… нул: «Я… пше… ни… ца… гос… под… ня… Дол… жно… мне… быть… пе… ре… мо… ло… тым… зу… ба… ми… сих… зве… рей».
Я потихоньку подошел к двери и заглянул.
В мирном полумраке комнаты в глубоком кресле спал, открыв рот, положив руки на колени, старичок с розовыми щечками, весь в морщинах до самых кончиков пальцев. У его ног девочка в синем платье, в большой пелерине и маленьком чепчике, как ходят приютские сиротки, читала по книге, которая была вдвое больше, чем она сама, «Житие св. Иринея». Чудодейственное ее чтение сказывалось на всем доме. Старик спал в своем кресле, мухи — на потолке, канарейки — в клетках на окне, большие часы на стене храпели: тик-так, тик-так. Во всей комнате не спала только длинная полоса света, белая и прямая; она падала сквозь щели в ставнях и вся искрилась пылинками, кружившимися в бесчисленных малюсеньких хороводах… Среди всеобщей дремоты девочка с важным видом читала:
— Сей… час… же… два… льва… на… бро… си… лись… на… не… го… и… по… жра… ли…
В это мгновение я вошел… Появление в комнате львов св. Иринея не вызвало бы такого переполоха. Совсем как в театре! Девочка вскрикивает, книга падает, канарейки, мухи просыпаются, часы бьют, старик в испуге вскакивает, а я, тоже смутившись, останавливаюсь на пороге и громко кричу:
— Здравствуйте, добрые люди! Я друг Мориса.
Если бы вы только видели бедного старика, если бы вы видели, как он раскрыл мне свои объятия, как расцеловал меня, как он жал мне руки, как суетился по комнате, восклицая:
— Господи боже мой! Господи боже!..
Каждая морщинка на его лице сияла. Он покраснел. Он залепетал:
— Ах, сударь мой!.. Сударь мой!..
Потом побежал к дверям и позвал:
— Мамочка!
Скрипнула дверь, в коридоре, словно мышка, шмыгнула… и появилась Мамочка. Нельзя себе представить ничего милее этой старушки в чепце с рюшами, в коричневом платье, с вышитым платочком в руке, который она взяла в мою честь, как то полагалось по старинной моде… До чего умилительно они были похожи друг на друга! Будь у него букли и чепец с желтыми рюшами, его тоже можно было бы назвать Мамочкой. Только подлинная Мамочка, верно, вдоволь наплакалась на своем веку, и морщин у нее было куда больше. При ней тоже была приютская сиротка — маленький страж в синей пелерине, никогда не оставлявший ее одну. Нельзя было себе представить ничего трогательнее этих двух старичков на попечении сироток-синявочек.
Войдя, Мамочка сделала мне церемонный реверанс, но старик сразу положил конец церемониям:
— Это друг Мориса…
А она задрожала, расплакалась, уронила платочек, покраснела, да как еще покраснела, покраснела сильнее, чем он!.. Ох уж эти мне старики! И крови-то у них всего несколько капель, а чуть разволнуются, и она сейчас же бросается им в лицо…
— Скорей, скорей подай стул!.. — говорит старушка своей сиротке.
— Отвори ставни!.. — кричит старичок своей.
И оба, взяв меня с двух сторон за руки, засеменили к окну и распахнули его настежь, чтобы получше меня рассмотреть. Придвинули кресла, я устроился между ними на складном стуле, синявочки позади нас, и начался допрос:
— Как он поживает? Что поделывает? Почему не приезжает? Доволен ли?..
И пошло, и пошло — и так без конца.
Я отвечал, как мог, на все их вопросы, рассказывал о своем приятеле мельчайшие подробности, если их знал, без зазрения совести придумывал то, чего не знал, пуще всего боялся проговориться, что так и не заметил, крепко ли закрываются у него окна и какого цвета обои в спальне.
— Обои в спальне?.. Голубые, сударыня, светло-голубые с гирляндами…
— В самом деле? — умилялась бедная старушка и прибавляла, обернувшись к мужу: — Хороший он у нас мальчик!
— Ой, какой хороший мальчик! — с восторгом подхватывал он.
