И все время, пока я рассказывал, они кивали головой, многозначительно улыбаясь, подмигивая с понимающим видом, а то еще старичок наклонялся ко мне и шептал:
— Говорите погромче… она туга на ухо…
И она тоже просила:
— Погромче, пожалуйста!.. Он не очень хорошо слышит…
Тогда я повышал голос, и оба благодарили меня улыбкой, и в этих померкших улыбках, с которыми они наклонялись ко мне, стараясь в глубине моих глаз отыскать образ своего Мориса, я, растроганный до слез, находил его образ, смутный, неясный, почти неуловимый, словно мой друг улыбался мне издали сквозь дымку.
Вдруг старичок встрепенулся:
— Мамочка, как это я упустил!.. Он, верно, не завтракал?
Мамочка засуетилась, всплеснула руками:
— Не завтракал!.. Господи боже мой!
Я думал, что разговор все еще идет о Морисе, и собирался уже ответить, что этот хороший мальчик никогда не садится за стол позже полудня. Но, оказывается, это касалось меня. Надо было видеть, что за суматоха поднялась, когда я признался, что вышел из дома натощак.
— Синявочки, скорее прибор! Стол на середину комнаты, воскресную скатерть, тарелки в цветочках, и что это еще за смешки, скажите на милость! Да поворачивайтесь живее…
Уж и поворачивались же они — не успели разбить и трех тарелок, как завтрак был на столе.
— Чем бог послал, — сказала Мамочка, подводя меня к столу. — Только вам придется кушать одному… Мы уже успели закусить утром.
Бедные старички! В котором часу к ним ни зайдешь, — они всегда уже успели закусить утром.
На сей раз бог послал, как выражалась Мамочка, стакан молока, финики и
Так оно и вышло: я съел ее всю и даже не заметил, — я был поглощен созерцанием этой комнаты, светлой и мирной, овеянной ароматом старины… Были там две кроватки, от которых мне особенно трудно было отвести взгляд. Я представлял себе эти маленькие, как колыбельки, кровати утром, когда светает, когда еще задернут над ними большой полог с бахромой. Бьет три. Старики обычно просыпаются в этот час.
— Мамочка! Ты спишь?
— Нет, голубчик.
— Правда, Морис — хороший мальчик?
— Ну, конечно, он у нас очень хороший мальчик.
И при виде этих двух стариковских кроваток, стоявших рядышком, я придумывал целый разговор в том же духе…
А меж тем в другом конце комнаты, перед шкафом, происходила настоящая драма. Надо было достать с верхней полки бутыль с пьяными вишнями, уже десять лет дожидавшуюся Мориса, а нынче ее решили откупорить в честь меня. Несмотря на Мамочкины уговоры, старик непременно хотел сам достать эти вишни и, к великому ужасу жены, взобравшись на стул, пытался дотянуться до верхней полки… Надо было видеть эту картину: старичок дрожа подымается на цыпочках, синявочки вцепились в стул, Мамочка за его спиной, трепеща, протягивает руки, и все овеяно легким запахом бергамота, идущим от открытого шкафа, где сложено большими стопками белье из сурового полотна… Ну что за прелесть!
Наконец после больших усилий заветная бутыль была извлечена из шкафа, а заодно и старый, весь погнутый, серебряный бокал — бокал Мориса, когда он был еще мальчиком. Его доверху наполнили вишнями. Морис так любил вишни!.. Угощая меня, старик шептал мне на ухо с видом лакомки:
— Ваше счастье, что вам довелось их покушать!.. Жена сама приготовляла… Вот сейчас отведаете вкусного-превкусного!
Увы! Жена сама их приготовила, но позабыла положить сахар. Что поделаешь, с годами слабеет память. Бедная Мамочка! Ваши вишни были ужасны… Но я съел их все до последней, не поморщившись.
После завтрака я встал и начал прощаться. Им хотелось удержать меня подольше и еще потолковать о своем хорошем мальчике, но уже темнело, до мельницы далеко, пора было уходить.
Старик поднялся вместе со мной.
— Мамочка, дай сюртук!.. Я провожу гостя до площади.
В глубине души Мамочка, разумеется, считала, что провожать до площади рискованно — ведь уже стало прохладно, но она и виду не подала. Только, помогая ему сунуть руки в рукава его парадного, цвета испанского табака редингота с перламутровыми пуговицами, она шепнула:
— Ты вернешься не очень поздно, да?
А он ответил с лукавой улыбкой:
— Хе-хе, не знаю!.. Все возможно…
Потом они посмотрели друг на друга и засмеялись. И синявочки тоже засмеялись; видя, что смеются они, засмеялись на свой манер и канарейки у себя в клетке… Между нами говоря, я думаю, что от запаха вишен они все немного захмелели.
Когда мы с дедушкой вышли, уже темнело. Его синявочка шла за нами на некотором расстоянии, но он не видел ее, он был горд, что шагает под руку со мной, как мужчина с мужчиной. Мамочка сияла, глядя на нас с порога, и ласково покачивала головой, словно говоря: «Ишь ты, муженек-то мой!.. Еще хоть куда!»
