Письма, телеграммы, надписи 1889-1906 полностью

На другой день появились в «С. в.» прилагаемые доносы, и ныне губернатором составляется надлежащая бумага в Главное управление по делам печати.

Хорош?!

Ах, как здесь гадко! Дикая здешняя публика совершенно лишена веры во что-либо порядочное и все сносные в моральном отношении поступки объясняет дурными побуждениями.

Я говорю — «сносные» — ибо не могу иначе охарактеризовать здешнюю порядочность.

Сносная порядочность! За неимением маркитанта служит и блинник.

Объяснение всего гадкими побуждениями носит здесь характер спорта.

Но — газета! Я ею доволен, она не дает спокойных дней здешней публике. Она — колется, как еж. Хорошо! Хотя нужно бы, чтоб она колотила по пустым башкам, как молот.

Вы не ответили на мое письмо — получили ли Вы его? Вам очень некогда?

Простите, что так надоедаю.

Очень жду Вашего ответа и карточки.

И книги. Редакция будет весьма благодарна Вам, если Вы пришлете рассказ для пасхального №. Будьте добры!

Поклон Авдотье Семеновне и пожелания всего лучшего Вам.

Уважаемый Владимир Галактионович!

По обыкновению я — с просьбой к Вам.

Ашешов поручил мне просить Вас вот о чем. Будьте так любезны — возьмите на себя труд указать недостатки «Самарской газеты» и нарисуйте то — чем бы Вы ее хотели видеть.

Условия, в которых в данное время стоит газета, настолько благоприятны для нее, что усовершенствование является вполне возможным.

Издат[ель] — любит дело и не жалеет денег.

Цензура — пока очень мягка.

Заведующий редакцией — Ашешов — мне кажется, очень умен и энергичен.

Ваш совет и указания имели бы громадное значение для газеты. Так будьте же добры — ив возможно скором времени — ответьте на это письмо.

Я веду в газете «Очерки и наброски».

Скажите, что Вы думаете о том, как я трактую факт? О самой ценности факта? О тоне? Ашешов говорит — нужно писать живее.

Я стараюсь. Но, очевидно, это не моя специальность, и мне кажется, что порой я впадаю в пошло-зубоскальский тон — а ля[1] «Сын своей матери».

Я очень, очень прошу Вас помочь мне и газете Вашим советом и Вашей критикой.

Жду Вашего ответа. Кланяюсь Авдотье Семеновне и Анненоким. Я позабыл их книги в Нижнем и написал уже, чтобы их передали по принадлежности. Будьте добры — спросите, получены они?

Затем — до свидания.

Желаю Вам всего лучшего.

ПР[2]. Вы не забыли о Вашем обещании выслать мне карточку и первую книжку Ваших рассказов? Не забудьте, Владимир Галактионович!

А «Ошибка» моя? Вы уже отправили ее?

Господи! Как я Вам надоел, наверное! Но что я поделаю?..

Так ответьте же поскорее на это письмо! Очень важно именно теперь получить от Вас какие-либо указания. Говоря, что Ашешов энергичен и умен, я забыл оказать Вам, что он — молод. В таком серьезном деле — деле крупного общественного значения — молодость едва ли достоинство. Пост Ашешова важен — он дирижер оркестра. Указания со стороны для него — необходимы. Ваше указание более ценно, чем чье-либо другое, Вы провинциал, и Вы хорошо знакомы с провинциальной прессой.

Адрес: Самара,

редакция «Самарской газеты».

Уважаемый

Владимир Галактионович!

Мне кажется, что меня обидели, и я хочу пожаловаться Вам.

Сегодня получил из «Русского богатства» «Ошибку», на полях рукописи, — она не прочитана и на треть. Очевидно, тот, кто ее читал, обладает очень тонким литературным чутьем, если с нескольких страниц признал полную негодность рукописи к печати.

Я не верю в справедливость этого приговора, памятуя Ваш отзыв об «Ошибке» и будучи сам убежден в ее порядочности.

Мне кажется, это — недоразумение.

Вы не можете себе представить, как меня задел и огорчил этот отказ в такой суровой форме.

Неужели рукопись не заслуживает даже и пары слов в объяснение ее недостатков или негодности?

Вы переживали такие горькие казусы? Больно было — не правда ли? Они уже далеко назади у Вас, если так.

Я просил бы Вас — узнайте, пожалуйста, почему рукопись признана негодной? Когда мне возвратили «У моря» — я ни о чем не спрашивал, мне только стало стыдно за то, что я посылал эту вещь.

Спросите их, Вл[адимир] Галак[тионович], пожалуйста.

Вы простите меня, дорогой Владимир Галактионович, за мое предыдущее письмо.

Я накачал его сгоряча, крепко задетый возвратом рукописи и находясь в крайне тяжелом настроении духа. Очень болит грудь у меня, и очень тяжело жить здесь. Город мертвый — публика странная. Мне порой кажется, что я переехал не в Самару, а в 30-е года.

Здесь многое напоминает о них.

Что вы скажете, например, о людях серьезных, стоящих у крупного общественного дела и в свободное время занимающихся сочинением стихов на заранее подобранные рифмы?

Этим увлекаются, из-за этого ссорятся.

А как странно здесь смотрят на женщину!

За ней ухаживают — и только. Я ничего не понимаю — почти — в здешних настроениях.