Да, свет, как всегда, очень мал: Кушинников[241] знал Н. А. Рыжова и думал, что я женат на его дочери (откуда?), а Макареску[242] лучший друг Комайко[243]. Семеновы[244], оказывается, знают всех по «Новому Времени». Еще у нас в пансионе кажется все довольно мирно, а то в других всё ссоры и взаимные недовольства. Да и то, сборище ничего не делающих людей порождает какое-то бешенство безделия! Сегодня Рубины ведут меня смотреть коллекцию гр[афа] Спарре. Кстати, они уверяют, что Бехтерев[245] работает с большевиками и получил на свои затеи десять миллионов. Правда ли? За что-то на него обижены, но письмо взяли. Сделают ли, не знаю.
Что у вас там нового? То, что писали дети про Григорьева, — характерно.
Целую крепко, буду рад вернуться.
12 декабря 1918 г. Четверг Стокгольм
Родная моя,
Вчера я принял такие меры против горла, что сегодня осталась лишь хрипота. Но все-таки я высижу еще день дома. Из-за этого пришлось отложить поездку в Упсалу — верно, в понедельник. Обидно, что из-за хрипоты сижу дома, — но лучше осторожнее! Сегодня пишут, что расстреляны Рухлов, Рад[ко] Дмитриев, Рузский[247]. Правда ли опять? Столько вранья!
Целую крепко.
[14 декабря 1918 г.] Суббота [Стокгольм]
Родная моя,
Получил письмо от 10-го, беспокоюсь, не встряхнула ли Ты себе что-нибудь внутри? Право, приезжайте в Гельсинг[форс]. Вчера я перевел 2600 марок, остальное у меня в чеках. Конечно, запасы лучше сделать. Если Тебе на чужих надоело, то как же мне-то здесь — с пенсионным[248] столом — тяжко. Несчастные все эти загнанные вместе случайные люди. Каждый что-то скрывает. Каждый стремится казаться не тем, что есть на самом деле. Вчера приехал из Питера один студент 17 лет — бежал через реку; рассказы его — повторения все того же. Хуже и хуже! И все медленно сползает. Неужели англичане еще будут медлить. Это уже бесчеловечно, ведь они же подняли революцию. Пора им выступить хотя бы в своих интересах. Сегодня сижу дома из-за насморка. Жару нет, а течет сильно. Мне так неудобно дома сидеть, еще собирался помаклачить[249] денег, а по телефону это трудно. Вообще, все эти разговоры. Рубин[штейн] сказал, что постарается уделить Бехтеревой[250] из суммы дохода вечера в пользу интеллигенции и тут же потребовал у меня картину для американского аукциона[251]. Так что, пожалуй, все будет на наши деньги. Отчего он сам ей ничего не хочет сделать и все толкует, что ее муж с ним обошелся плохо. Дай ей понять. Все-таки людей знать надо. И все буржуа из «Гранд Отеля» — вещь тяжелая!
Комнату в Гельсинг[форсе] лучше заказать, а то, правда, не найдем. Возвращаюсь с большим удовольствием. Все-таки заработал. Еще продержимся! Да, кстати, и узнал, что за учреждение Стокгольм, нет никого, кто бы не стремился оттуда уехать. Конечно, можно жить в шведской деревне, но деревня есть деревня. Говорят, что в Дании получше, но тоже скука. Посылал я депешу в Лондон, а ее задержала цензура — вот и сносись тут. Еще пошлю пару открыток, а после воскресенья уже нечего посылать. Во вторник, если насморк позволит, буду в Упсале.
Целую крепко. Спасибо детишкам за письма.
15 декабря 1918 г. Воскресенье Стокгольм
Родная моя,
Пишу тебе последнюю открытку. Надеюсь встретиться в Гельсингфорсе. Насморк мой прошел. Пусть Бехтер[ева]
Надеюсь, у Тебя все ладно. Рад буду увидаться. В Гельсинг[форсе] в «Finnia»[254] [свидимся].
1 апреля 1919 г.[Гельсингфорс]
Дорогой Гавриил Григорьевич.
Посылаю Вам листы для визы, но без распоряжения из Швеции они ничего не значат. Поражаюсь отсутствием известий от Комитета[255]. Непостижимо!
Завтра Архипов едет в Стокгольм — поручаю ему запросить, в чем дело?
За Апрель здесь потребуется 75 000 марок. Имеется 13 000 от Рубинштейна и 8000 из прежних 100 000. Значит, нужно еще не менее 50 000 мар[ок].
Лагорио просит у фин[ансового] коллектива[256] ссуды под казначейские серии. У него их на 3000 руб. Он посылает доверенность Вальтеру. Надо бы ему помочь, положение тяжкое. Надо, надо нам отплывать.
Несмотря на неблагоприятные времена, выставка[257] привлекает внимание. Финны относятся лучше русской колонии[258] — всегда у нас так.
Сердечный привет мой Вашей супруге и сыну.
Искренно преданный Вам,
5 апреля 1919 г.[Гельсингфорс]
Любезный и дорогой Гавриил Григорьевич.
