По сравнению с такой жизнью даже ядерная война покажется чем-то не очень страшным. Впрочем, может быть, профессор Хокинг не шутил, а действительно так думал. Что мы знаем о разуме, запертом в мертвую физическую оболочку, откуда он даже сигнал SOS подать не в состоянии? Кто был тот ассистент Хокинга, что расшифровывал сигналы почти мертвого пальца? Может ли мы ему доверять? Он мог ошибаться и даже намеренно искажать сигнал; наконец, он мог быть просто ленивым или уставшим… Не знаю. Знаю одно – еще тогда, когда все еще только должно было случиться, у профессора Хокинга уже было свое личное, персональное метро.
Возможно, вы спросите: зачем я рассказываю вам о Хокинге? Причина проста – я хочу, чтобы вы поняли: Земля, прежняя Земля, была телом человечества. И теперь это тело практически мертво. То, что мы видим за пределами метро, на поверхности – не есть признаки выздоровления. Наоборот, это признаки того, что могильные черви хорошо знают свое дело. В скором времени остатки живой ткани будут доедены. Тогда и придет черед мозга. То есть нас. Человек же все еще считается разумным существом… или нет?
Черви расплодятся… уже расплодились – и что прикажете им делать, когда останется только наше метро? Выковырять остатки человечества из твердой скорлупы и сожрать. Все.
Я с оптимизмом гляжу в будущее – вместе с мертвым профессором Хокингом… В будущее, которого у нас нет…
Доктор Рейзман сделал эффектную паузу, оглядел собрание сквозь толстые очки.
– Спасибо за внимание. Прошу задавать вопросы.
Тишина. Люди молчали, онемев.
– Думаю, вопросов нет, – сказал председатель. – Следующий доклад!
Рейзман коротко кивнул и спустился с трибуны. И тут люди начали кричать. Кто-то угрожал доктору. Он шел, не обращая внимания на выкрики, равнодушный, маленький, в своем замызганном драном свитере и толстых очках.
– Необыкновенный человек, – сказал Звездочет с уважением. – Говорит, что думает. Его здесь многие не любят. Поговаривают, ему вообще запретят заниматься научной работой. Или даже вышлют с «Техноложки». Идиоты. Вокруг одни идиоты.
– Он… не слишком оптимистичен, – сказал Иван.
– Верно. Впрочем, наши внутренние дела вам не очень интересны, думаю… – Звездочет оглядел Ивана со товарищи. Встряхнул головой. – Юра вкратце рассказал мне о вашей проблеме. Прошу за мной. Думаю, нам есть о чем побеседовать.
В выгородке, в обычное время использовавшейся как учебный класс, рядами стояли разваливающиеся от старости железные стулья с деревянными сиденьями. Обшарпанные фанерные стены, стол, отметивший столетний юбилей. Зато доска белая и блестящая. «Интересно, чем на такой пишут? – подумал Иван. – Не мелом же?»
Потом стал слушать.
Голос у Звездочета был своеобразный – то низкий, то высокий. Такая волновая структура.
– Они-то добрались, но опоздали, – говорил он. – Гермозатвор ведь автоматика закрывает. В общем, они не успели.
– И что дальше? – спросил Иван. Звездочет сидел на краю стола, словно учитель, отвлекшийся на минуту от физики и рассказывающий детям очередную байку из истории научных открытий.
– Военные обезумели, – сказал Звездочет. – Майор загнал танк в наземный вестибюль – не знаю, как ему это удалось, и давай стрелять в гермозатвор.
– Получилось?
– Почти. Видишь дыру? – Звездочет показал руками размер отверстия. – Снаряд прошел и взорвался уже внутри. Только майор сглупил. Надо было фугасным стрелять, тогда бы точно выбили ворота. А он бронебойным зарядил. И себя не спасли, и людей на станции фактически убили.
Иван представил, как ревущий от ярости танк въезжает в наземный вестибюль станции, пробивает себе дорогу к эскалаторам…
Наклоняет пушку на максимум и стреляет вниз.
– Так где это было, говоришь? – спросил Иван.
Звездочет поправил очки.
– На «Ладожской».
– Да ерунда это все, – спокойно сказал профессор Водяник. – Не было такого.
– Почему это не было?! – возмутился Звездочет.
– Какой максимальный наклон у танковой пушки танка Т-90? Не знаете? А я знаю.
Ну еще бы Проф не знал такой мелочи.
– Максимальный угол наклона вниз – около 15 градусов от горизонтали, – сказал профессор. – Вывод? Ничего бы у танкистов не получилось.
– Ну раз танки мы уже обсудили, – сказал Иван. – Может, вернемся к ЛАЭС?
– Гм, – сказал Звездочет, поднялся на ноги. – Конечно.
Он подошел к доске, вынул из нагрудного кармана толстый черный фломастер. «Ага, – подумал Иван. – Вот чем здесь пишут».
Звездочет вывел крупно, размашисто:
ПЕТЕРБУРГ – ЛАЭС
Обвел надписи в кружки, прочертил между ними линию.
– Вариант первый, – сказал он. – Добраться пешком.
Убер с шумом прочистил горло.
– Отпадает. – Иван почесал лоб. – Тут на километр заброска сверхдальней считается, не всякий диггер решится. А до Соснового Бора пешком топать – увольте, это даже я не настолько псих.
Звездочет кивнул.
– Понял. Вариант второй… – и вдруг спросил Ивана. – Ты действительно думаешь, что там что-то есть – на ЛАЭС?
– А ты? – Иван смотрел на ученого в упор. Тот вздохнул:
– Мне бы хотелось верить, но…
– Но?
