Розово-коричневые ромбы. Иван вспомнил: та девочка на шаре была в обтягивающем трико с розово-коричневыми ромбами. Тоненькая, гибкая. Не такая уж юная, кстати. Играла музыка. Бродячие артисты привезли с собой китайский магнитофон, замотанный изолентой. В нем что-то иногда щелкало, перебивая музыку – цирковой марш, именно таким Иван его себе и представлял, разухабисто-грустный, с литаврами – но зрителям было на это наплевать. Василеостровцы смотрели представление. Девочка изгибалась на шаре, потом прыгала на натянутой проволоке, ходила на руках, огромный силач с выбритым простоватым лицом поднимал ее на ладонях, ставил на плечи. Она закидывала ногу за голову… выгибалась.
Аплодисменты. Станция взрывалась, словно что-то трескалось – то ли купол, то ли платформа под ногами. И Иван понял, что до этого была почти мертвая тишина, то есть наоборот, совершенно живая тишина, протянувшаяся между зрителями и артисткой. Звали ее Элеонора фон Вайскайце. Лера. Когда после выступления Иван подошел сказать «спасибо», а на самом деле увидеть ее поближе, рассмотреть, то заметил в уголках глаз на гладком лице едва заметные, словно проведенные иголкой морщинки.
Он сказал спасибо и протянул цветок – бумажный. И увидел ее глаза. Темные, много пережившие.
В них догорал еще восторг зрителей, артистический кураж, и оставались одиночество и усталость.
Они разговорились.
Элеоноре на самом деле было за тридцать. О том, что было до Катастрофы, она помнила гораздо лучше Ивана.
Правда, как-то очень уж избирательно.
У женщин вообще странно память устроена. Элеонора-Лера помнила запахи, звуки. И мелодии, звучавшие тогда. Но не помнила ничего из того, что Ивана интересовало.
А еще она рассказывала про станцию «Парнас», которая рай для людей искусства. Там, мол, все красивые и одухотворенные…
Юные и красивые.
Артистичные и добрые.
Там мир и покой.
Интересно, подумал Иван, шагая вслед за Солохой, нашла она свой рай?
Фигня была еще та.
– Приготовиться, – приказал полковник.
На плече у него была нашивка с серым кулаком.
«Нормальные же мужики были, – подумал Иван с горечью. – И вот – на тебе».
Очередь ударила в стену, люди начали падать. От грохота десятка автоматов в тесном пространстве заложило уши. Иван видел: во вспышках автоматных очередей, словно под барабанный бой падают люди, корчатся…
Умирают.
Крики звучали в ушах, когда он вышел оттуда. Желудок свело.
Когда закрывал глаза, то снова видел, как по станции идут адмиральцы, невские, василеостровцы, и добивают оставшихся в живых.
На чьей ты стороне, солдат?
Мать вашу.
Почему из нормальной войны вдруг делают кровавую кашу?
А что? – вдруг подумал Иван без перехода. – Разве война бывает нормальной?
Бывает?!
«Площадь Восстания» – цвета запекшейся старой крови. Не зря, видимо, предки ее такой сделали. Иван прислонился лбом к холодному мрамору, зажмурился. Постоял так, надеясь, что все это окажется очередным кошмаром. Проснись, велел он себе. Ну же! Проснись!
Опять все повторяется.
Иван закрыл глаза и увидел.
